Autor Wątek: [Михаил Федорович Ребров] Советские космонавты  (Przeczytany 2076 razy)

0 użytkowników i 1 Gość przegląda ten wątek.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
12.1

ПАРОЛЬ — МУЖЕСТВО


Павел Иванович Беляев

Летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза полковник Павел Иванович Беляев. Родился в 1925 году в селе Челищево Вологодской области. Член КПСС. Совершил полет в космос в 1965 году.

Личное дело офицера... Оно — как и тысячи других. Пролистаешь его и вроде бы все узнаешь о человеке: когда родился, где проходил службу, когда и куда переводился, как характеризуется командованием. Здесь указаны точные даты, номера приказов, подшиты разные документы, выписки, справки...

И все-таки это всего лишь бумаги. В них статистика, хронология. А как заглянуть в глаза и душу того, о ком здесь сказано: «Беляев Павел Иванович, военный летчик второго класса, член КПСС, родился 26 июня 1925 года...»?

Первый разговор с ним никак не клеился. Будто костер из зеленых веток — и гаснуть не гаснет, и гореть не горит. «Вырос в тайге, хотел летать... Учился, работал. Ну вот теперь здесь, в Звездном. Что еще? Жизнь как жизнь...» Это все, что он рассказал о себе.

Зато товарищи говорили о нем много, называя почтительно Павлом Ивановичем — ведь он старше других, жизненного и профессионального опыта у него больше.

...Деревня Миньково, где рос Павел, — таежная. Не потому, что глухомань, а просто окружили ее со всех сторон леса дремучие. Дом, где жили Беляевы, окошками на тайгу. Куда ни глянь — тайга. Уйдешь километра за три от дома, — не ровен час, медведя повстречаешь.

В селе немало заправских охотников. В каждой избе есть ружье, а то и не одно. Поэтому, собственно, и определялось: мальчишка или взрослый. Есть у тебя свое ружье, стало быть, ты уже не мелюзга, а самостоятельный человек.

У Паши своего ружья не было. Но охотничьи тропы он знал хорошо. Не раз мерил их размеренными шагами, уходя с отцом в тайгу на косачей, зайцев, а то и на медведя. Однажды, когда они сидели у шалаша после долгого пути, отец сказал: «Побудь здесь чуток, отдохни, а я пойду подранка поищу. Где-то неподалеку должен быть».

Отец ушел, а ружье оставил. Павлик слышал, как ломались сухие ветки под его тяжелыми яловыми сапогами. Потом все стихло. И вдруг рядом с шалашом сели два огромных косача. Рука сама потянулась к ружью, а когда коснулась холодного металла, отдернулась. Испугался. Ни разу не стрелял! Но удержаться не смог. Какая-то сила толкала к ружью: скорее, скорее. Громыхнул выстрел. И сразу звон ударил по ушам, острой болью завыла рассеченная губа. Во рту стало солоно...

Когда отец вернулся, на земле лежал косач, а Павел, болезненно морщась, осторожно пробовал пальцем распухшую губу. Иван Парменович осмотрел рану и успокоил: «Это пустяк, сыпок, пройдет... А, вот ружьишко тебе, вижу, пора иметь свое».

Весть о том, что Пашка подстрелил косача, быстро распространилась среди деревенской ребятни. А вскоре товарищи пришли подержать новенькое Паш кино ружье. После этого в тайгу ходил один, забредал далеко. Шестиклассник, малец вроде бы, но человек самостоятельный.

В Миньково Беляевы прожили недолго. Седьмой класс Павел начал в школе имени Максима Горького в городе Каменске-Уральском. Там впервые и задал себе вопрос: что делать после семилетки? Отцовская профессия фельдшера не привлекала. Поначалу была мечта стать путешественником или охотником, как Арсеньев и Дерсу Узала, потом стал увлекаться алгеброй и физикой, Точные науки объяснили, как летают самолеты, почему крутятся электромоторы, что такое земное тяготение и как рассчитать время полета к Марсу.

Прослышал про Свердловскую спецшколу ВВС. Размышлял недолго: авиация ведь, что тут гадать! Но ничего не получилось. Иногородних не брали, так как не было мест в общежитии.

А тут война. Из каждой семьи уходили на фронт отцы, старшие братья. Ивана Парменовича Беляева не взяли: инвалид двух войн. «Вы свое отвоевали», — сказали ему. Тогда Павел решил, что на войну пойдет он. Должен же кто-то от их фамилии защищать Родину.

В военкомат пришел с комсомольским билетом. «Пишите добровольцем в отряд лыжников, который формируется из сибиряков и уральцев». В ответ: «Подрасти, малец. Еще навоюешься...»

Обидно было. Сгладил обиду сосед: «Приходи ко мне в цех, Пав-луща. Народ нам — во как нужен! Научу. Да ты и сам, давно за тобой наблюдаю, парень смышленый».

На заводе в ту пору работали сутками. Без умолку пели песню станки, лязгали железные краны, скрипели транспортеры, росли горы колючей стружки... Смена сменяла смену, «Все для фронта, все для победы!»

После работы забегал к военному комиссару, напоминал о себе, говорил, что год, которого ему не хватает, подходит к концу. В военкомате уверяли, что обещание помнят. «Ты, парень, пороги не обивай. В списках числишься. Жди, вызовем». Но вызова не было. К кому только не ходил. Ответ один: «Людей на заводе не хватает. На фронте и без тебя справятся. Парень грамотный, трудись здесь».

Несколько раз атаковал начальника цеха, ходил в райком комсомола, дважды был у директора завода. Упорство Павла, требования и просьбы сделали свое дело. В предписании значилось: «Город Сарапул, 3-я школа морских летчиков». Так начался май 1943 года...

3-я школа считалась «первоначалкой». Здесь в течение года курсантов знакомили с учебными самолетами По-2 и Ут-2, давали основы летного дела, выпускали в первый самостоятельный полет. В Сарапуле Павел получил летную закваску.

Неизгладимый след оставил в его сердце старший лейтенант А. Гарсков, командир их авиационной эскадрильи. Это был настоящий ас! Подвижный, энергичный, влюбленный в небо, мужественный человек.

Для курсантов Гарсков был признанным авторитетом. Слово его — закон. Если комэск цедил: «Плохо», значит, не постиг ты еще чего-то такого, без чего летчиком стать нельзя. Он напоминал Павлу его первую учительницу с ее удивительным умением смотреть и видеть. Смотрят-де все, а видят немногие, говорила она. Гарсков говорил то же самое. Он учил их видеть. В воздухе спрашивал:

— Чувствуешь?

— Ясно, — отвечали ему. А он свое:

— Я о чувстве спрашиваю, а не о ясности. Машину чувствуешь? Ты ей «ногу» даешь, а надо чуть-чуть руля. Ну как теперь?

— Чувствую.

— Что чувствуешь? — допытывался командир. — Объясни...

В провозном полете, бывало, тысячу вводных даст — только успевай отвечать. Но спешки не любил. Если в ответе упущено что-то, переспросит несколько раз, но свое «выжмет». Когда молчит, не перебивает, знай — чушь плетешь. А если то и дело вопросы задает, стало быть, доволен.

Павла Беляева Гарсков выпустил в самостоятельный полет в начале весны. На аэродроме еще лежал снег, утрамбованный, скрипучий. Курсанты грелись в каптерке, но каждый раз выскакивали посмотреть на посадку товарища.

Когда Павел посадил самолет, старший лейтенант лишь хлопнул его по плечу. И уже другому: «Очередной!» Ребята торопились поздравить. Экзамен выдержан.

Через год Павел начал летать в Ейском авиационном училище...

9 мая 1945 года, в День Победы над фашистской Германией, морской летчик младший лейтенант Беляев получил назначение — на восток, к берегам Тихого океана.

Время было суматошное. Вновь прибывших перебрасывали из части в часть, пока не определялось постоянное место службы. Осел в одной из частей и Павел. Молодежи здесь было мало. Летали больше «старики». Они рвались в каждый вылет. Где уж тут пробиться новичкам! Их больше использовали для несения нарядов, патрулирования. Называлось это «вводом в строй».

Когда началась война с Японией и Павел услышал свою фамилию среди тех, кто должен был лететь для сопровождения бомбардировщиков, он не поверил. Группе истребителей поручалось прикрывать «пешки» (Пе-2), которые отправлялись бомбить японские порты. Летчик Беляев входил в состав крылатой девятки.

До полета оставалось около часа. Павел тщательно проверил самолет, вместе с техником снарядил полный боекомплект. Но стрелять не пришлось. «Пешки» отбомбились без помех: с земли по ним стреляли, но сражения в воздухе не состоялось — японцы не очень-то ввязывались в бой с нашими истребителями.

...В Приморье проходили зимы и весны. Годы прибавляли возраст, приносили опыт и зрелость. Павел не в обиде на свою судьбу. Она вела его нелегкими путями, но вела правильно. В полку Беляева считали трудягой. За славой не гнался, летал, как все, даже лучше иных. Техника в те годы менялась быстро, по он поспевал за ней. С «яков» пересел на «лавочкины», потом на «миги». Семь разных типов самолетов в арсенале летчика, не считая учебных, и все семь знал в совершенстве.

Однажды он вел группу самолетов с острова на материк. Шли над морем. Куда пи глянь — всюду однообразная гладь. Павел смотрел на приборы. Только они могли вывести группу в заданный район. Ориентиров в море нет, «привязаться» не к чему.

По расчету времени оставалось пройти километров двести. Но что это? Самолет как-то странно себя ведет, его словно тянет вниз. Что с двигателем? Перебоев нет, но тянет слабовато. Павел прибавил обороты. Явно не хватало топлива. Прибор показывал, что в баках оно есть, а вот в двигатель поступает недостаточно. Истребитель терял высоту. Когда нет тяги, самолет превращается в обычный железный планер.

Если бы внизу была земля! Там можно найти площадку, пойти на вынужденную посадку. А что делать, если под крылом море? Вода впереди и сзади, слева и справа. До боли в глазах вглядывался Павел в серую полосу горизонта, но берега не видел. Попробовал дернуть рукоятку альвеерного насоса. Раз, другой, третий... Вроде бы лучше. Сразу почувствовал возросшую силу тяги. Потом еще и еще. Самолет перестал проседать. Летчик продолжал качать. В левой руке — ручка управления, в правой — рукоятка насоса. Без подкачки двигатель отказывался работать.

Рука быстро устала. Слишком резко качал. Но медленнее нельзя. Подача топлива должна быть непрерывной и достаточной. Со стороны полет выглядел очень странно. Это заметил и ведомый. Самолет Беляева то и дело покачивало.

Сколько так продолжалось? Казалось, вечность. Рука онемела, не хотела слушаться. А он все качал и качал. В этом было спасение.

Павел цепко держал рукоятку насоса, словно прирос к ней, и когда двигатель завывал на высокой ноте, он весь напружинивался, как будто этим можно было увеличить силу машины. II снова качал, качал, качал...

Впереди по-прежнему море. Глаза всматривались в размытую полоску, которая отделяла его от неба. Сколько еще надо качать, чтобы дотянуть?

В наушниках раздался голос ведомого: «Я рядом, командир». Казалось, сквозь легкий шумовой фол слышно было дыхание того, кто летел сзади... Л сердце отстукивает гулко, громко. «Ох и устал!» Павел старался не дум-ять об усталости. От слов ведомого как-то теплее стало на душе.

Вспомнился давний спор на аэродроме: можно ли на земле с помощью одного ручного насоса «гонять» двигатель? Тогда все согласились, что нет. Л сейчас?

Стиснуты зубы. Нервы — как струны. В ушах раздражающий надрывный звон. Но вот и земля. Еще совсем немного. Там, за сопкой, аэродром. Павел выровнял машину. Вроде бы легче стало качать. Это он просто сбавил темп. На посадке скорость растет сама, за счет снижения.

Заходил без кругов. «Коробочку» в таком положении не построишь. Его пропустили вне всякой очереди. Сел. Зарулил на стоянку. А когда вылез из кабины, рука повисла как плеть. Попробовал поднять, не смог, напрягся весь — и снова не смог.

Случаи... Разные они бывают в авиации: простые и сложные, обычные и необычные. Порой приходится пережить тяжелые минуты в воздухе. Казалось бы, такое никогда не забудется. Ведь жизнь висела на волоске. А пройдет время, и унесут годы тревогу того дня. Да разве запомнишь все, что было!.. Сколько таких дней и ночей, когда ревели натужно двигатели, под плоскостями мелькали равнины и сопки, реки и озера.

Бывает и так. Кончился трудный полет, все вроде бы обошлось благополучно, а летчик долго ломает голову: случайно это или так и должно быть?

Был у Павла такой случай. Все началось с обычного полета в зону. Погода не предвещала осложнений, и Павел ушел в сторону моря. Выполняя задание, время от времени прислушивался к голосам в эфире. «Что там, в районе аэродрома?» В наушниках слышались доклады руководителю полетов о происходящем в воздухе, Павел как-то не обратил внимания, что все переговоры касались посадки. Свое задание выполнял неторопливо. «Время есть, зачем спешить».

Погода между тем ухудшилась. Облака прижались к вершинам сопок, появился туман. В воздухе не осталось ни одной машины. Когда провел свой самолет над дальним приводом (так называют аэродромную приводную радиостанцию), земли не увидел. Облака! «Опять шалит погода», — подумал он.

На этом аэродроме были свои, особые условия посадки. По обеим сторонам — сопки, впереди, если заходить с моря, — тоже. При плохой видимости летчики не шли по большому кругу — опасно. Садились с открытой стороны. А как поступить ему?

...Самолет терял высоту. Всего несколько десятков метров отделяло его от земли. Вот и ближний привод, а за стеклом фонаря кабины сплошная серая мгла. Принял решение идти на второй круг. Земля подсказала: «Садитесь с ходу».

Летчик понял это по-своему: «Нельзя медлить». Времени для размышлений не оставалось. Прибавил газу. Потянул ручку на себя и отвернул в сторону, чтобы построить посадочный маневр. Про себя подумал: «Где же сопки? Как бы не зацепить...»

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
12.2

С земли не успели его поправить. На КП ехало тихо. Кто-то удивленно присвистнул. И снова тишина ударила в уши. Все молчали. Обстановка такова, что советами дела не поправишь. Лишние разговоры только мешают летчику. Командир дивизии тяжело вздохнул: «Справится ли Беляев?» Кто-то согласно кивнул, хотя вопрос так и не был задан вслух.

Беляев справился. В какие-то доли секунды он представил себе весь район аэродрома, каждый квадратик, каждую ложбинку. Вспомнил все свои посадки, перевел в единицы времени свои действия. «Скорость такая-то, три секунды лета, потом разворот, потом снова несколько секунд по прямой, потом...» Он не видел земли, не видел сопок, но рисовал все это в своем воображении. Мысль работала четко. «Сейчас иду в лощине, обхожу сопку. Здесь ничто не должно помешать... Только бы не ошибиться в расчетах», — думал он. Глаза впились в стрелку секундомера. Часы стали для него важным пилотажным прибором. «Вот он, последний разворот. Теперь надо спускаться. Ниже, ниже...»

Павел немного сбавил обороты и чуть отдал ручку вперед. Самолет просел, стрелка высотомера покатилась к пулю: 500, 400, 200... Стекло фонаря, будто от волнения, стало влажным, а за ним все такая же серая пелена. Пальцы на скользкой ручке занемели. 180, 150 метров... Земли не видно. И вдруг мутная, серая пелена прорвалась, огоньком ударили красные фонари. Показались земля и торец посадочной полосы. Просматривалась она плохо, еле-еле, но он чувствовал ее приближение. Летчик ждал привычного толчка. Вот он! И самолет уверенно покатился по полосе...

Как только Беляев вылез из кабины, его вызвали на КП. Генерал сидел хмурый, нервно постукивал пальцами по столу и долго не начинал разговора.

«Кого винить в том, что чуть не произошла катастрофа? — думал комдив. — Обрушиться на этого капитана, который неправильно понял приказание и заставил всех пережить такое... Но ведь он и сам знал, что каждый его неверный шаг будет стоить жизни. Знал. Конечно, знал! Знал там, в воздухе. По не струсил, не растерялся. Тютелька в тютельку провел самолет через невидимый коридор и спокойно посадил. Он и сейчас спокоен, хотя знает, что спуску ему не будет».

Генерал с несколькими рядами орденских планок и молодой сухощавый капитан с усталым лицом и слипшимися на лбу волосами. Так стояли они друг против друга и молчали. Наконец генерал резко шагнул вперед и произнес:

— Молодец, Беляев. Отличная посадка. Спасибо тебе. Прошло время, и генерал поздравлял его со вступлением в партию, советовал пойти на учебу в академию. И убедил. Конкурсные экзамены Павел сдал успешно. Осенью прибыл в Москву. За одиннадцать лет небо так «примагнитило» летчика, что в первый же учебный день он не на шутку загрустил. Но переборол себя и учился упорно.

Однажды — это было в конце учебы — его пригласили в партком академии, где бывал и раньше: то партийные поручения, то работа в комиссиях. Мало ли дел у активистов? Но в тот день в парткоме говорили совсем о другом. Да и вопросы задавали необычные. Спросили: хочет ли летать на повой технике? Павел пожал плечами: какой летчик откажется от такого предложения? Весь смысл авиации в росте трех измерений: скорости, дальности, высоты.

— Не торопитесь, Павел Иванович, — перебили его. — Техника необычная и не совсем авиационная. Есть время подумать, можно и отказаться. Дело сугубо добровольное.

Он обвел взглядом присутствующих, подождал, пока они закончат разговор, и твердо повторил:

— Согласен.

Через три месяца его вызвали на комиссию...

Ото случилось в один из августовских дней 1961 года. В Звездном шли тренировки. Беляеву и Леонову планировалось два прыжка с задержкой по 30 секунд. Видавший виды Лн-2 набрал высоту 1600 метров. Вот и район прыжков. Инструктор подал команду: «Пошел!» Когда поднялись в воздух второй раз, ветер усилился. У земли это не особенно ощущалось, а вот в полете давало себя знать.

Прыгали по двое. Павел и Алексей отделились от самолета, сделали все, что положено по инструкции. Тридцатая секунда падения в бездну напомнила о себе сильным рывком. Раскрылся купол. Его ромашка заслонила солнце. Красиво смотрится белое на голубом. Павел поискал глазами Лешу. Ветер сносил его влево. Натянул стропы. Скорость спуска увеличилась. Снос стал меньше. Последние метры. Земля совсем рядом. Сильный удар, рывок в сторону и... острая боль. Купол тащил Павла по траве, словно парус легкую яхту. Боль в ноге была нестерпимой. «Сломал», — мелькнула мысль.

Его продолжало тащить. Кто-то из товарищей, бежавший рядом, ухватился за стропы, но не удержался на ногах. Метров пятьдесят их волокло вместе. Ребята помогли погасить купол. Встать он не смог. Боковой удар о землю был настолько сильным, что оторвало каблук у парашютного ботинка. Все пять стальных шурупов словно ножом срезало. В госпитале врачи констатировали: перелом обеих костей около лодыжки.

«Чем все это кончится? — тревожился Павел. — Оставят ли теперь в отряде космонавтов или спишут как непригодного?» Из разговора врачей уловил, что случай тяжелый, кости в этом месте срастаются плохо, бывают всякого рода искривления, появляются ложные суставы. Видя его настороженность, хирург успокоил:

— Унывать рано. Пока мы лишь оцениваем положение. Многое будет зависеть и от вас.

... Нога болела. Казалось, не будет конца этой ноющей боли. Еще бы, ему просверлили пятку, вставили спицу, долго тянули, гипсовали, потом подвесили груз.

«Теперь терпеть, голубчик, терпеть, — - говорил хирург. — - Лежать спокойно, не нервничать».

Потекли дни ожидания. Они складывались в месяцы — сначала один, потом другой, третий... Тем, кому приходилось долго лежать в больнице, знакома тоска по дому, по работе, острое желание пройтись по знакомой улице, окунуться в обстановку будничной суеты. Как ни внимательны были врачи госпиталя, Павла неудержимо влекло к близким и друзьям, к беспокойной жизни Звездного. Визиты ребят, короткие записки тех, кто не сумел прийти, поднимали настроение. Согревала мысль: «Обо мне помнят».

К концу пятого месяца начальник хирургического отделения сказал, что, видимо, придется делать операцию.

— Есть, правда, и другой выход, — продолжал Василий Тимофеевич. — Нужна нагрузка на ногу. Постоянная и значительная.

На некоторое время его выписали домой. Было решено: он испробует подсказанный метод. Есть какой-то шанс, и отказываться от пего нельзя. В доме появились тяжелые гантели. Килограммов по двадцать каждая. Он брал их в руки и стоял на одной ноге -той, что сломана. Было больно, очень больно. Он терпел. Стоял подолгу... Когда превозмогать боль становилось невозможно, бросал гантели и падал на диван. Закрыв глаза и стиснув зубы, ждал, когда станет чуть полегче. Потом снова вставал, брал в руки груз, упирался на больную ногу. И так каждый день. Двадцать дней подряд.

... В госпитале Василий Тимофеевич сразу заметил тревогу в глазах Павла. Виду не подал:

— Ну вот и приехал, голубчик. Сейчас мы снимочек сделаем. Уверен, что дела продвинулись вперед.

Ох как ждал Павел этого снимка, как надеялся на него! Решалась его судьба: быть ему космонавтом или пет.

Пленку принесли мокрой. Разве можно ждать, пока высохнет! Смотрели внимательно, придирчиво, передавали из рук в руки, молчали. Ждали, что скажет Василий Тимофеевич. Он тоже молчал. Потом подошел к Павлу, положил свою большую и сильную руку на плечо летчику и, стараясь, скрыть волнение, сказал:

— Победил, голубчик. Победил свою ногу...

Год! Целый год не принимал он участия в тренировках. Товарищи ушли далеко вперед, обогнали его. А тут еще случайно услышал разговор двух врачей. Речь шла о возможности преодоления психологической травмы после неудачного прыжка с парашютом. Не появится ли боязнь земли, не будет ли парашютист поджимать «неудачную» ногу? Он понял, что говорили о нем. Горечь наполнила душу, сердце сжалось: неужели не верят в него?

Он пришел к командиру. Стал просить, чтобы его проверили на прыжках. К просьбам его отнеслись осторожно: горячится, мол. Да, он горячился. Не может человек оставаться равнодушным, когда решается его судьба.

Павел все-таки добился, чтобы его допустили к прыжкам. Поехали большой группой. Некоторые присоединились просто так, для моральной поддержки. И вот первый прыжок. Последний был полтора года назад. Все волновались, и больше других, естественно, сам Павел. Когда покинул самолет, волнение вдруг улеглось, ушло куда-то.

Приземлился спокойно. Самортизировал сразу обеими ногами, сделал шаг к погасшему куполу, потом попрыгал, похлопал руками по ногам. Все нормально! А со всех сторон бежали товарищи.

— Молодец, Павел!

Потом второй прыжок, третий, четвертый... Всего семь зачетных, и все на «отлично».

Вот почему говорят, что у космоса есть свой пароль. Имя ему — мужество!

...В буднях учебы и тренировок складывалась дружба Павла Беляева и Алексея Леонова. Командир всегда спокоен, сосредоточен, собран. Его помощник, наоборот, подвижен, порывист, горяч. Они прекрасно дополняли один другого.

По вечерам они встречались у кого-нибудь дома и подолгу о чем-то спорили. За стеной комнаты, где они сидели, детский голосок выводил: «Пусть всегда будет солнце...» Там семья Павла Ивановича — дочки и жена Татьяна Филипповна. Он любил слушать, как девочки играют на пианино. Иногда сам садился за инструмент. Глядя на его пальцы — тонкие, чуткие, даже не верилось, что они тысячу долгих часов сжимали штурвал самолета. Побывал в этих руках и штурвал космического корабля.

Помните? «Заря», я — «Алмаз-1». Человек вышел в космическое пространство! Человек вышел в космическое пространство! Я — «Алмаз-1». Прием». Эти слова прозвучали над планетой 18 марта 1965 года. Передал их с борта корабля «Восход-2» его пилот и командир полковник Павел Беляев.

В этом полете одна из автоматических систем вызвала сомнение. Земля предложила экипажу сажать корабль вручную. Тревожно было в тот день на пункте управления полетом. Сложность положения понимали и те, кто был в космосе. Вот тут и проявились выдержка командира корабля, умение быстро принимать твердое решение.

Они приземлились в районе Перми. Сели в лесу в глубокий снег. Открыли люк. Морозная свежесть обожгла лицо, защекотала в горле. Таежная тишина. Деревья, словно суровая стража, застыли вокруг корабля.,.

Ты знаешь, — сказал он, вспоминая те первые минуты возвращения на Землю, — я как-то явственно ощущаю, что на этом точка не поставлена. Я знаю, что полечу еще.

Его мечта не сбылась. 10 января 1970 года он умер после тяжелой операции.

Сейчас, когда на околоземных орбитах работают его товарищи, космическую вахту в океане песет корабль науки «Космонавт Павел Беляев». Оп всегда на связи с теми, кто трудится на «Союзах» и «Салютах».

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
13

НЕ ЗАБЫВАЙ МЕНЯ, СОЛНЦЕ!


Алексей Архипович Леонов

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза генерал-майор авиации Алексей Архипович Леонов. Родился в 1934 году в селе Листвянка Кемеровской

области. Член КПСС. Совершил два полета в космос: первый — в 1965 году, второй — в 1975 году.

Никто не станет оспаривать, что освоение космического пространства — дело сложное, требующее серьезных усилий науки, промышленности, экономики. И конечно же, в столь большом и сложном деле важны последовательность, логическая обоснованность, целесообразность того или иного шага. Таких шагов много. Но сколь ни велико их количество, развитие космонавтики немыслимо без решения проблем, связанных с выходом человека в открытый космос. Для этого требовалось время, нужны были новые знания, неустанный поиск науки, высокое развитие техники и дерзновенная смелость человека.

В 1964 году газета «Сатердей ивнинг пост» писала: «Когда первый человек выйдет из корабля в космос, мы станем свидетелями самого волнующего события... И если этим человеком не будет американец, это огорчит нас всех. Однако если нам внушат, что он должен быть американцем, что, как мы совершенно уверены, он будет американцем, а он вместо этого окажется русским, то просто страшно подумать, как все мы будем деморализованы...»

Понимая всю значимость шага человека в открытый космос, американцы разрабатывали защитный скафандр, автономную систему жизнеобеспечения космонавта, рекламируя каждый узел, каждую деталь в печати и по радио. А на другом конце планеты спокойно и настойчиво, без шумихи и сенсаций готовился старт «Восхода-2». Именно из этого корабля был сделан первый шаг в открытый космос. Шагнул за борт летящего «звездолета» тридцатилетний подполковник ВВС Алексей Леонов.

Родился он в сибирском селе Листвянка, неподалеку от Кемерово. В эти края был сослан его дед. Сослан царским правительством за участие в революции 1905 года. Дед полюбил суровую красоту сибирской земли, бескрайние просторы, несгибаемых, свободолюбивых мужиков-бунтарей, не желающих терпеть гнет и унижение.

Дед был крестьянином, а отец Алексея начинал трудовую жизнь на шахтах Донбасса. После первой мировой войны тоже перебрался в Сибирь. Организовывал там первые коммуны, участвовал в борьбе с колчаковцами, был председателем местного Совета.

Рос Алексей в большой трудовой семье. Шутка сказать — десять детей. Парнишка рос, как и все его сверстники, ходил в школу, вступил в пионеры, затем в комсомол...

Мальчишки его возраста знали, что стоит за словом «война» — голод и холод, затемненные улицы, суровые лица людей. В дневнике Алексея Леонова я читал такие строки: «Лето в Кемерово часто дарит погожие, ясные дни. В один из таких дней мы, семи-восьмилетние ребята, играли во дворе. Вдруг из всех окоп, как по команде, нас стали звать домой. Вбежав в квартиру, я сразу понял: произошло что-то ужасное. У нас собрались соседи. Мужчины были мрачны. На глазах женщин — слезы. Война...

Я думаю, что именно в этот день, 22 июня 1941 года, началась моя сознательная жизнь. Что такое война, я по-настоящему понял, когда однажды забрел на вокзал. Только что подошел санитарный поезд. На перрон и на площадь перед вокзалом вынесли раненых.

Землистые лица солдат, окровавленные бинты, сдержанные стоны. Каким страшным мне все это ни показалось, я и потом часто бегал на вокзал, когда приходили с фронта санитарные поезда. Не из любопытства. Просто эти составы привозили с собой эхо сражений. Потом видел, как на фронт, к Москве, отправлялись полки сибиряков.

Весну 1945 года мы встречали в строю, на параде в честь Дня Победы. Нам, пионерам, доверили в военкомате настоящие винтовки, и мы маршировали с ними по центральной улице города рядом со взрослыми...



космическое пространство. 1965 г.

Но мне еще предстояло увидеть следы войны, пережитой народом. Увидеть на местах последних боев, ощупать своими руками осколки снарядов, лазить по броне фашистских «тигров» и «пантер», подбитых нашими бронебойщиками, и находить каски советских солдат, пробитые вражескими пулями.

Много я узнал о войне, когда наша семья переехала жить в город Калининград...»

На этом записи в дневнике не кончаются. Он находил время, чтобы черкнуть строчку-другую, поразмыслить, высказать сомнение. В откровении мыслей и чувств немало страниц, каждая из которых могла бы быть сюжетом отдельного очерка, до предела наполненного людьми, без которых его судьба — летчика и космонавта, — наверное, не состоялась бы. Юрий Вахрушев (инструктор из авиационного училища), Николай Константинович Никитин (известный парашютист-рекордсмен), Юрий Гагарин, Павел Беляев, Евгений Анатольевич Карпов (первый наставник космонавтов)...

Читая дневник, прослеживаешь его путь в космос.

«8 июля 1953 года я уезжал в авиационную школу... Датой моего воздушного крещения стало 7 января 1055 года. Самостоятельно я отправился в полет 10 мая... Когда спрашивают, где я стал летчиком, не без гордости отвечаю: «Я — чугуевец».

Я оказался в первой группе космонавтов и вместе с ними приступил к теоретическим занятиям и тренировкам...

Весь день пробыли в КБ. Раньше как-то не обращал внимания, а сегодня бросилось в глаза: много молодых ребят, все — инженеры. Держатся свободно, спорят, доказывают. Мы слушаем, претензии и замечания будут потом. Л будут ли? Эти ребята и сами понимают что к чему. Есть кому двигать космическую пауку и технику... Ведь в пашей стране инженеров и ученых больше, чем в какой-либо другой.



...собраться в полет за океан. А, А. Леонов, В. И. Кубасов

Вечером ждала приятная новость — письмо от однополчан. Дорогие друзья, спасибо, что не забываете. Как там у вас? Наверное, летная жизнь скучать не дает?..

День ото дня становится жарче и жарче. Лето. Солнце накаляет асфальт, проникает сквозь шторы во все уголки классов и лабораторий. Пора в отпуск, а у нас самая работа...

Последний этап наших тренировок. То, что мы проходим сейчас, мало похоже на все предыдущее. Но ведь и сам полет будет совсем иным.

Скафандр стал моей рабочей одеждой. Сегодня «поднимался» в нем на высоту 36 километров.

Андрюша (А. Г. Николаев. -Л.Я.) наблюдал в иллюминатор. В его глазах — ответственность и тревога. Ответственность за порядок, за пас. Тревога за наши судьбы. Он наш командир.

Тренировки... Л ведь точно так и в космосе. Там человек тоже не бывает один. С ним те, кто создавал корабль, кто на земле готовил его к полету. И те, кто рядом, помогают выполнять программу...

Перечитывая сейчас научно-фантастическую повесть К. Э. Циолковского «Вне Земли», еще и еще раз убеждаешься в гениальности замечательного ученого. Он предугадал многое, с чем столкнутся люди при освоении космоса.

Теперь могу признаться — хоть и хотели мы этого, хоть и ждали, а все-таки было тревожно: как-то будет там, в открытом космосе, как сработают все устройства, сколь надежным окажется скафандр...

Мы были готовы к тому, что придется провести титаническую работу. Сейчас можно сказать, что мы ее выполним. Остался последний шаг!

Словно в неизведанный, таинственный мир открылась крышка выходного люка. Ослепительный поток нестерпимого солнечного света хлынул в тесное пространство шлюзовой камеры. Впечатление такое, будто сквозь синие очки смотришь на кипящую сталь мартена или на дугу электросварки.

Придерживаясь руками за стенки шлюзовой камеры, я приблизился к круглому отверстию люка и чуть ли не наполовину высунулся из него.

Передо мной зияла бездна. Глянул вниз, на Землю. Она казалась плоской, как блин, и только по широкому окоёму ясно обозначалась слегка изогнутая линия, окрашенная в цвета радуги.

— А Земля-то все-таки круглая!.. — весело засмеялся я.

Над головой иссиня-черное небо, усыпанное яркими, немигающими звездами, рассыпанными вокруг раскаленного диска Солнца. А оно совсем по такое, каким кажется с Земли, — без ореола, без короны, без лучей. Далеко-далеко угадывались песчаные берега Ливии, просматривался гигантский сапог Италии и архипелаг греческих островов. Выйдя из люка, можно было увидеть еще больше, и я невольно потянулся вперед, чтобы сделать первый шаг в неведомое.

Последний взгляд со стороны на космический корабль, летящий на фоне сверкающих созвездий. Он выглядел гораздо величественнее и красивее, чем на Земле. Этакая выкристаллизованная в геометрическую фигуру концентрация человеческого ума. Над корпусом корабля возвышаются радиоантенны, а на тебя, повисшего в пустоте, глядят умные объективы телекамер. Глубокая тишина, а в ушах словно слышится таинственная, неземная электронная музыка. Фантастика, да и только! Глядел бы и глядел на это чудо, сотворенное разумом и руками советских людей!..

Но мне пора. Не забывай меня, Солнце!..»

Взволнованно и проникновенно звучали эти слова. Была в них и глубокая, радостная откровенность, и непосредственная восторженность. Был в них и оттенок грусти: ведь они звучали как бы прощанием с космосом...

Пять лет шел он к своему первому старту. Бесконечные тренировки, занятия и редкий отдых. И вот звучащее в эфире над планетой:

— «Заря», я — «Алмаз-один». Человек вышел в космическое пространство! Человек вышел в космическое пространство! Я — «Алмаз-один». Прием...

Потом пришла слава. Торжественные встречи, чествования, поездки за рубеж, выступления на многолюдных митингах... В водовороте событий он держался достойно, вроде бы и легко, но, оставаясь наедине с собой, терзался в сомнениях: а не превратится ли все это в праздность, которая убьет все настоящее в нем, лишит права на самоуважение, закрутит в вихре торжеств?



Космонавты на торжественном собрании. Слева направо: Ю. В. Романенко, В. А. Шаталов, Г. Т. Береговой


Москва славит героев космоса

«Сейчас Алексею Леонову можно поручить гораздо более сложное задание. И я уверен, он справится с ним». Так сказал о нем Юрий Гагарин. И он гордился такой оценкой.

В биографии человека бывают моменты, которые определяют затем всю его дальнейшую жизнь. Для Алексея Леонова таким моментом был приход в Звездный. Потом — полет. Потом — Военно-воздушная инженерная академия. «Восприятие пространства и времени в космосе», «Психологические особенности деятельности космонавтов» — это его труды, выпущенные в издательстве «Наука».

Работа, тренировки, общественные обязанности...

…Это было в Японии во время его поездки на «Экспо-70». Организаторы выставки (кстати, японцы ввели глагол «леонить», означающий — «плавать в космосе») чествовали его. Он сидел в президиуме, слушал выступающих, принимал пухлые адреса и еще липкие от клея телеграммы с приглашениями, шутил, скрывая волнение. А потом поднялся и начал говорить негромким голосом.

Он говорил о Родине, о Советском Союзе, стране, пославшей его в космос. Он вспомнил детство и юность, но это — лишь попутно. Главное, он говорил о людях, воспитанных партией Ленина, смелых и стойких, решительных и мужественных, которые создали космический корабль и ракету и дерзнули на столь необычные эксперименты в космосе.

— Господин Леонов, — спросили его, — зачем вы свою славу делите с другими? Ведь в космос выходили вы один...

Вопрос наивный. Но как ответить на него так, чтобы ни у кого не было и малейшего сомнения в его, Леонова, искренности, в его правде?

— Есть хорошая, мудрая легенда, — начал он неторопливо.

—Не знаю точно, в каком народе она родилась, но смысл ее понятен всем. Самодовольный человек напоминает собой жалкого глупца, которому случилось вскарабкаться на высокую башню. Люди снизу видят его маленьким, и он их воображает себе крошечными карликами. Еще Гельвеции говорил: «Чтобы удивиться, достаточно одной минуты и одного человека; чтобы сделать удивительное, нужны многие годы и много людей»...

Тысячи моих соотечественников трудились над постройкой ракеты и космического корабля, на котором Павлу Беляеву и мне доверили полет. Тысячи людей проектировали, рассчитывали и создавали скафандр, систему жизнеобеспечения... И все, что нами было сделано, — это триумф коллективной мысли, коллективного труда. Это слава всего нашего народа...

Зал аплодировал, зал разрывался криками одобрения, а он стоял на трибуне под взглядом многих и многих глаз счастливый и уверенный в своей правоте.

Со дня нашего первого знакомства прошло много лет. Он стал старше.

Как-то в разговоре он сказал:

— Я часто думаю: все ли сделано за эти годы? Какое-то неуемное желание что-то переделать, что-то исправить. Прошло уже немало лет, не только радостных, но и порой огорчительных. И все же, если бы начать все сначала!..

Он становился сильнее. Жил в работе — общественной и той, что вписывалась в треугольник КБ — Звездный — космодром. О ней всего не расскажешь. Это и разбор сложнейшей технической документации, и знакомство с новой космической техникой, и выработка навыков на тренажере. Это встречи с небом, куда его уносили реактивные крылья, и с землей, когда скорость стремительного падения гасила купол парашюта. Это поездки в США, в Хьюстонский космический центр, для встреч с американскими астронавтами и учеными, совместные тренировки по программе «Союз» — «Аполлон». Это труд, труд и труд...

...На световом табло вспыхивали слова: «Предстартовая подготовка», «Контроль состояния аппаратуры», «Замеры»...

— Экипаж в отсеке. К работе готовы. — Это уже голос в динамике, твердый и спокойный. Его голос из корабля-тренажера.

— Вас поняли, — отвечает Земля. — Приступайте к работе.

По сигналам, выведенным на пульт, инструкторы следили за действиями экипажа, усложняли программу неожиданными вводными, контролировали реакцию человека в корабле.

Тренировки... Сколько их, земных, небесных? Вспоминается один случай. Пусть давний, но очень показательный, на мой взгляд. Было это во время прыжков с парашютом. Все шло хорошо. Космонавты один за другим оставляли самолет. В небе белели ромашки куполов. И вдруг при раскрытии парашюта лямка, зацепившись за металлическую спинку, крепящуюся за ранцем, обмотала ногу космонавта. Он повис вниз головой. Так и спускался.

Сто, двести, триста метров остались позади. Земля приближалась. Внезапно сильный порыв ветра понес его в сторону. Возросла скорость снижения. Земля ближе, ближе. Все решали секунды. Алексей попробовал согнуть спинку. Тщетно. Металл не поддавался. Еще усилие, еще... Двадцать пять метров отделяли его от земли, когда он освободил захлестнувшиеся лямки! Борьба в воздухе продолжалась чуть больше минуты. Но какая это была минута!..

Уже потом, на земле, не две, а четыре тренированные мускулистые руки пытались согнуть металлическую спинку. Просто так, для пробы. Не получилось.

...Столбик термометра ползет к цифре «25». Солнце безжалостно накаляет асфальт. Бежит человек в теплом свитере поверх тренировочного костюма. Километр, второй, третий... Колотится сердце, пот застилает глаза, но бегун успевает заметить и причудливый изгиб ствола березы, и солнечный узор на земле от молодой листвы, и сучок, похожий на рога оленя...

Все это повторится и завтра, и послезавтра... И радость творчества — часы отдыха у мольберта. У Алексея своя страсть. Она открывает ему новый мир мыслей и чувств.

Это рисунки и картины, скупые карандашные наброски, этюды и поражающие сочетанием тонов и дерзостью сюжета полотна о завтрашнем дне космонавтики. Я бывал на выставках Алексея Леонова. Там, в залах художественного салона, мне вспомнились слова Фредерика Жолио-Кюри: «Наука — лестница... Поэзия — взмах крыльев... Художником и ученым управляют те же побуждения и требуют от них тех же свойств, мысли и действия... Художник и ученый, таким образом, встречаются, чтобы создавать в различных формах красоту и счастье, без которых жизнь была бы только рядом унылых движений».

Но главное для него — работа. Работа космическая. Комплекс «Союз» — «Аполлон» сложнее «Восхода», иная и программа этого полета, что потребовало от экипажа особенно упорной и настойчивой подготовки.

Эксперимент интереснейший: первый советско-американский совместный полет. Два космических, корабля стартовали с разных космодромов планеты: с Байконура — «Союз», с мыса Канаверал — «Аполлон». Корабли встретились на орбите, состыковались и образовали пилотируемую космическую систему, которая управлялась и стабилизировалась как единое целое. В ходе совместного полета экипажи «обменялись визитами», провели научные исследования, телерепортажи. Этот первый совместный рейс стал новым этапом на пути человечества к звездам.

Так получилось, что высшую награду Международной астронавтической федерации — большую золотую медаль «Космос», которая присуждается лишь один раз, он получил дважды: в 1965 и 1975 годах. Две французские почетные медали де Ла-Во, медаль «За заслуги перед человечеством», медаль чехословацкой Академии наук — это его международные награды.

На одной из пресс-конференций Леонову задали вопрос: «В чем вершина в вашей профессии?» Сначала он пошутил: можно ли говорить о вершине в бесконечном космосе? Потом ответил серьезно: — В каждой профессии есть своя вершина, цель, к которой человек идет всю жизнь. Для ученого — это крупное открытие. Для писателя — лучшая его книга. Для агронома — высокий урожай. Для летчика-космонавта — это полет.

Он в этом убежден и сейчас.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
14.1

УГОЛ АТАКИ


Георгий Тимофеевич Береговой

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Георгий Тимофеевич Береговой. Родился в 1921 году в селе Федоровка Полтавской области. Член КПСС. Совершил полет в космос в 1968 году.

В облаках, да еще когда управление заклинило, не много шансов на благополучную посадку. «В рубашке родился»,- говорили потом Георгию. Однако пускаться в подробности этого, да и других подобных происшествий он не любит. За самолет и за жизнь боролся — вот и все. И к небу своего отношения не изменил. Годы, с ним связанные, вспоминаются по-доброму, и грех было бы сказать, что небо к нему оказалось неласковым. И все-таки это «в рубашке родился» он слышал не раз.

Об этом человеке трудно написать коротко — за его плечами шестьдесят с лишним лет... И пожалуй, лучше всего он рассказал о себе сам в книге «Угол атаки». Страницы книги — как исповедь, рассказ о жизни, большой, красивой и трудной.

...Впервые мне довелось встретиться с Георгием Тимофеевичем в 1967 году. Поначалу знал о нем очень мало. Когда познакомился ближе, тоже не очень-то пополнил журналистский блокнот. Внешние детали говорили о нем больше, чем он сам. Золотая Звезда Героя, орденские ленточки в несколько рядов, знак заслуженного летчика-испытателя СССР, ромбик военной академии, полковничьи погоны на плечах...

Мы беседовали много раз. Обо всем. Но очень мало о его личных делах. Так уж получалось, что каждый раз приходилось прерывать рассказчика и «вытягивать» из него подробности именно его жизни, а не его товарищей и сослуживцев. Он же все больше говорил о них, о тех, с кем летал, работал, воевал.

Держался он скромно. Даже застенчиво. И очень сдержанно. Однажды мне вроде бы удалось его расшевелить. Он вспоминал детство, первые шаги в авиации, годы войны... Но все это были краткие сообщения, сухое перечисление событий. И опять приходилось прорывать его, задавать вопросы, которые ему казались очень странными:

— Погодите... А какая в тот день была погода?

— Где?

— Ну там, на аэродроме, куда вы шли на посадку «без двигателя»!

— Погода?.. Да зачем вам погода? — Он пожимал плечами. — Ну облачность была. Сплошная. Низкая. Без окон...

Упаси бог взяться в эту минуту за авторучку: налаживаемая с огромным трудом живая связь с ним могла тут же угаснуть. Из коротких бесед мне удалось собрать историю и предысторию его подвига.

Впрочем, все по порядку.

...Дом, где они жили в Енакиево,- неподалеку от аэроклуба. Взлет первых планеров,- значит, утро. Старший брат Виктор уже давно на аэродроме. Он инструктор по планеризму. Летом Виктор брал с собой и Жорку, показывал, рассказывал. Во время обеденного перерыва ему разрешалось садиться в кабину планера и балансировать элеронами.

Однажды над аэродромом появился самолет.

— Смотри,- Жорка дернул Виктора за рукав,- смотри!

— Вижу...

Самолет накренился, принялся кружить. Круг, второй, третий... После нескольких виражей летчик некоторое время вел машину по прямой против ветра, противодействуя ему. Самолет, казалось, висел неподвижно. Потом заметно увеличил скорость. Еще мгновение — и, сверкнув на солнце, быстро устремился вверх, перевалил на спину, почти тут же перешел в пикирование.

Жорка слышал рев мотора, который, достигнув наивысшего напряжения, вдруг сменился легким свистом. Самолет снова шел вверх, сверкая крыльями.

— Петля! — восторженно произнес Жорка и стал считать: — Раз... Два...

— Не петля, а полупетля,- поправил Виктор. Жорка продолжал считать:

Три... — Он уже приготовился сказать «четыре», но в самой верхней точке петли самолет перевернулся и как ни в чем не бывало полетел по прямой.

Ух ты! — вырвалось у Жорки.

— Не «ух ты», а полупетля! — пояснил Виктор. — А это штопор. Чисто, ничего не скажешь!

Виктор обхватил брата за плечи и, пристально глядя ему в глаза, спросил:

— Хотел бы так? Жорка опешил:

— Конечно, хотел. Да еще Как!

В аэроклуб Жорку не принимали. Довод один: мал еще. А он каждый день ходил и просил. Начальник летно-планерпой школы Василий Алексеевич Зарывалов наконец не выдержал:

— Ладно уж, приходи осенью, запишем тебя в планерную группу. Надоел ты мне во как. — И он провел ладонью по горлу.

Радости было — не передать. Мальчишка уже видел себя бывалым летчиком. Он уже «облетел» на самолете все столицы мира, он «крутиг» в небе сложнейшие фигуры. И пришла ему шальная мысль: бросить школу и учиться только в аэроклубе. Дома скандал. «Ишь, мудрец нашелся,- ворчал отец. — Ты что, без физики и математики летать захотел? Вон дружок твой — Колька фрезеровщиком работает и то на учебу по вечерам ходит. Ему, выходит, без грамоты нельзя, а тебе можно?»

— Не время за партой отсиживаться,- хмурился Жорка. — Ты же сам говоришь, что фашисты душат Испанию. Сейчас нужны военные летчики, и я стану им ...

Сколько радости принес ему первый полет! Воображение потрясло не небо, а земля, которая совсем другая сверху, из кабины. Под крылом плыли квадратиками красные скаты черепичных крыш, черные сопки терриконов, зелено-желтые прямоугольники садов...

«Лечу! — думал Жорка. — Первый раз в жизни...» Никто не знает, как ему было в те минуты хорошо. Какое это удовольствие — подставить встречному, слепящему потоку голову, совсем пьяную от трепетного восторга, и всем, кто там внизу, крикнуть: «Ле-чу-у!»

— Ну, хватит пахать небо и бензин жечь,- говорил инструктор.

— Еще немножко,- умоляюще просил Георгий.

И они снова набирали высоту. Небо, налитое прозрачной прохладой, казалось, переливалось чуть заметной подрагивающей волной. Потом земля качнулась, и самолет пошел вниз. Ниже, ниже... А душа Георгия, наоборот, устремилась вверх. Небо снова и снова звало его в голубую бездну, и не было конца упоению высотой.

Год пролетел незаметно. Учлеты уже вели счет часам самостоятельных полетов. В аэроклубе ждали приезда комиссии, которая должна была отобрать кандидатов для поступления в военное училище летчиков. Георгия в список не включили.

— Возрастом не вышел ты, парень,- разводил руками начальник летной части Фомичев. — Тебе едва семнадцать стукнуло, а надо восемнадцать годков иметь.

Георгий упрашивал, грозился пойти жаловаться самому председателю комиссии. И пошел. Старший политрук Минаев испытующе посмотрел на парня, помолчал, раздумывая о чем-то, потом чуть насмешливо произнес:

— А что, можем и взять, если летать умеешь...

— Умею!.. — И вдруг неожиданно для себя добавил: — Хотите покажу?

Чуть дрогнули брови у старшего политрука, он улыбнулся:

— Покажешь? Посмотрим.

В тот день среди учлетов Енакиевского аэроклуба только и разговору было, что о предстоящей проверке и отборе в училище военных летчиков. Когда Георгий залезал в кабину самолета, кто-то, окидывая критическим взглядом худощавую, щуплелькую фигурку паренька, неопределенно заметил:

— Н-да, трудновато такому в воздухе, силенки у него, видимо, не слишком много...

Георгий почувствовал, как краска ударила в лицо, обожгла румянцем щеки. Он крепче стиснул зубы. Запустил мотор. Самолет набрал высоту, сделал большой круг, потом поменьше. Теперь две простейшие фигуры — и посадка. Но Георгий не собирался идти на посадку. Самолет снова устремился вверх, потом резко пошел навстречу земле. Так и замелькала маленькая молния, четко вырисовываясь в синеве неба.

Старший политрук Минаев недовольно поморщился, но произнес:

— Чисто пилотирует, сорванец... Семнадцать ему, говорите? Возьмем!..

Потом были годы учебы в Луганской школе военных летчиков имени пролетариата Донбасса. Георгий от всей души признателен инструктору Ивану Леонтьевичу Беловолу. Опытнейший летчик умел преподавать «свою азбуку» так, что даже слепой, как он любил говорить, полетит, если «будет чувствовать землю».

Георгий чувствовал. Был он старательным и пытливым. Но старательно учились многие. Отличало его другое: настойчивость, интерес к технике, стремление /убраться до самой сути.

На первых порах у парня проявлялось мальчишеское ухарство. Ему запланируют контрольный полет по кругу, разворот «блинчиком», посадку, а он вираж крутанет и посадит самолет у самого «Т».

— Рискуешь! — говорили ребята.

— Это тоже надо уметь,- отвечал.

Начальство грозило отчислить. Обещал не лихачить.

Когда началась война, ему исполнилось двадцать. Память и по сей день хранит во всех деталях эпизоды огненных лет. Сколько их было!

...Летом 42-го шли ожесточенные бои на калининском направлении. Готовя операцию «Ржевский зуб», фашисты подтягивали в район города живую силу и технику. Переброска шла но железной дороге. Группа штурмовиков — шесть экипажей — получила задание уничтожить эшелоны на перегоне Муравьевка — Оленино. В шестерку входил и командир звена лейтенант Береговой.

Взлетели. Вскоре показалась сверкающая огнями вспышек линия фронта. Где-то слышались разрывы зениток. Пошли зигзагом, обходя опорные пункты противника. Вот излучина маленькой речушки, за ней лес... Самолеты пронеслись над верхушками огромных сосен и по команде ведущего обрушили свой груз на длинную ленту железнодорожных вагонов и платформ. Дрогнула земля. Взметнулись вверх темные шапки разрывов. Побежали, запрыгали оранжево-желтые языки. И все это смешалось с надрывным воем моторов, свистом, стрекотом пулеметов, уханьем пушек, лязгом, скрежетом...

«Илы» делали заход за заходом. На миг, всего на один миг цель словно замирала в цепком перекрестии прицела. Этого было достаточно, чтобы дать по ней залп. И снова заход.

Потом все стихло. Растаял вдали гул моторов, редкими стали взрывы, и только черный дым медленно поднимался в небо. Вечером техник самолета Я. Фетисов сокрушенно заметил:

— А здорово вам досталось, товарищ лейтенант! Одиннадцать иробонн. Едва залатали...

В тот год его приняли в партию, и тогда же на груди летчика появился первый боевой орден — орден Красного Знамени.

...Трижды горел его самолет, трижды летчик был на грани жизни и смерти, и трижды, будучи уже «похороненным», он возвращался в родной полк.

Первый раз такое случилось под Ржевом. Во время поиска напоролись на зенитный заслон, прикрывавший железнодорожную станцию и мост через приток Обша. Георгий зашел на цель, полоснул огнем и хотел снова занять место в строю, как вдруг почувствовал — с самолетом что-то неладно: фонарь кабины забрызгало маслом, мотор задымил. Подбитый штурмовик, теряя скорость, устремился к земле.

Машина упала на деревья. Они-то и смягчили удар. Георгий выбрался из кабины, достал карту. Сориентировался. Сто пятьдесят километров пешком и на перекладных пришлось преодолеть, пока добрался до своих. Пять дней его не было в полку. Считали погибшим. А он пришел и через несколько дней снова повел штурмовик в бой.

Второй раз его сбили в августе 1943 года. «Илы» наносили удар по танкам противника. В пылу атаки Георгий не заметил, как с двух сторон на него зашли два «фоккера». Третий атаковал сзади. Хотел увернуться, но было поздно. Языки пламени лизнули машину. Попробовал сбить пламя резким маневром. Не получилось. Тогда, скрипя зубами от злости, развернул самолет в сторону линии фронта и стал уходить. Дым проникал в кабину, разъедал глаза, душил.

«Еще немного», — лихорадочно думал он. Его мысли оборвал стон воздушного стрелка Ананьева.

— Петр, прыгай! — закричал Георгий. — Сейчас перелетим линию фронта. Прыгай!

— А, ты, командир?

— Прыгай, говорю! Приказываю: прыгай!

У стрелка горели парашютный ранец и сапоги. Огонь подбирался и к летчику. Сквозь дым Георгий едва различал землю, хотя высота была небольшой.

Выравниваю... Прыгай! Я потом...

Приземлились на нейтральной полосе. Еще не успели погасить купола парашютов, как по ним открыли огонь. Враги решили добить их на земле. И тут со стороны наших позиций вдруг вынырнул юркий газик. Он маневрировал между воронками, взрыхлившими широкое ноле, исчезал в лощинах, выскакивал на гребни бугров, словно катер во время шторма. Летчика и стрелка втащили в машину, и газик помчался обратно.

...Весной 1944 года шли бои в районе Винницы. Была пора половодья. Таяли снега, наступил сезон дождей. Земля набухла, превратилась в сплошное месиво. Грязища. Слякоть. Гитлеровцы двигались только по большакам. По другим дорогам обозы и техника пройти не могли. Штурмовики охотились за колоннами. Идут вдоль ленты дороги и выискивают противника. Во время одной из штурмовок зенитный снаряд попал в самолет Берегового, разбив водяную помпу мотора.

До своего аэродрома дотянуть не мог. Винт остановился. Сел кое-как. Осмотрелся. Чуть впереди — скопление вражеских машин, повозок. Брошенные пушки, различное снаряжение. Видно, фашисты спешно бежали, спасаясь от внезапного прорыва наших танковых частей.

Polskie Forum Astronautyczne


Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
14.2


Натуральный макет первой в мире экспериментальной космической станции, созданной на орбите после стыковки кораблей 'Союз-4' и 'Союз-5'

Георгий и воздушный стрелок Виктор Харитонов сориентировались, определили место посадки. «До дома далеко. Что делать?» Выбрали грузовую машину итальянской марки, низенькую, тупорылую. Погрузили в нее снятые с самолета пушки и рацию — в путь. ...Кончилась война. 9 мая 1945 года мир узнал о полной капитуляции фашистской Германии. Люди праздновали Победу, а с маленького фронтового аэродрома, что расположился неподалеку от чехословацкого города Брно, все еще уходили на боевые задания краснозвездные штурмовики. И даже 11 мая советские летчика вели бои, уничтожая последнюю группировку врага, отказавшуюся сложить оружие.

Там, в Чехословакии, под Брно, сделал Герой Советского Союза Георгий Береговой свой 185-й боевой вылет. Потом? Потом были мирные дни. Были раздумья о будущем. Был поиск. Свое место в жизни искал жадно, увлеченно, брался за то, что посложнее. И нашел — в научно-исследовательском испытательном институте, куда его направили работать. Испытательный аэродром стал Береговому и домом, и школой. Здесь начинали свою жизнь новые самолеты. И днем и ночью гудели двигатели — уходили в небо крылатые машины. Случалось всякое. Угрожающе мчалась навстречу земля, скрежетал не выдерживающий напряжения металл, разгерметизировались кабины на больших высотах... Требовались максимальное напряжение сил, высокая профессиональная подготовка, мужество и ежедневная, ежечасная готовность к риску. Такой была эта «просто работа, просто служба».

...Предстояло испытать новое радиооборудование. С заснеженного аэродрома взлетел самолет. Сквозь легкий шумовой фон эфира слышно мерное пение турбины. Переговоры с землей — вопросы, I ответы. Стрелка высотомера медленно ползет по шкале, отсчитывая десятую тысячу метров. И вдруг машина вздрогнула, начала проседать. Самолет вроде бы и управляем, но идет со снижением. Что случилось? Почему? Стрелка указателя оборотов двигателя безжизненно стоит на пуле. «Заклинило подшипники?» Рука потянулась к дроссельному крану, перекрыла подачу топлива. В наушниках тишина: нет электропитания, нет связи. Эфир молчит.

«Спокойно, все будет хорошо»,- мысленно повторяет летчик, разворачивая самолет в сторону ближайшего аэродрома.

Скорость падает. Если она станет ниже минимальной, самолет не сможет держаться в воздухе, он превратится в тонны металла, которые рухнут на землю.

Стекло фонаря кабины покрылось инеем. Перед глазами летчика молочная пелена. Нет электропитания, нет обогрева. И снова: «Спокойно! Ручку чуть от себя. Но только чуть-чуть. Высоту надо беречь».

Чем ниже спускался самолет, тем плотнее становилась стена облаков. Видимость — ноль. Летчик тянется лицом к бронестеклу, дышит на него, трет перчаткой, чтобы высветить маленький пятачок. До боли в глазах всматривается в туман. Но вот облака раскололись. Белым пятном стремительно надвигалась земля. Многотонная, потерявшая скорость машина быстро шла вниз. Мысль работала со скоростью приборов — их показания фиксировались пилотом мгновенно: скорость... высота... скорость... высота...

Впереди уже видна узкая серая полоска бетона. Стрелка высотомера перескакивает с деления на деление. «Хватило бы высоты!» Теперь самолет куда труднее удержать от проседания. Выпущенные шасси и щитки бешено сопротивляются встречному воздушному потоку. Ручку управления от себя... Яркий блеск снега, огонек сигнальной ракеты. Пальцы занемели. До земли две-три сотни метров — три секунды! Раз, два, три...

А потом вместе с конструктором он докапывался до причины происшедшего, чтобы исключить его повторение.

Как нет в природе двух абсолютно одинаковых вещей, так и у летчика-испытателя не бывает двух одинаковых полетов. Сегодня он исследует поведение машины на сверхзвуковых скоростях, завтра «карабкается» на максимальную высоту, послезавтра он «занят» штопором... Он знает, что от его заключения зависит судьба самолета. Он не должен, не имеет права ошибаться.

...То была необычная машина. Не самолет, а стрела. Длинный фюзеляж — труба да маленький треугольник — крылья. Серебристой молнией сверкала реактивная птица в зоне испытаний. Задача — опробовать самолет на всех режимах, исследовать его реакцию на рули, изучить тонкости «характера». Разгоны, площадки, снова разгоны... По крутой кривой машина взмывала в поднебесье. Мгновение — и она уже на критической точке, вот-вот ляжет на спину. Потом сложный каскад фигур, когда от перегрузки тяжелеют веки, когда чудовищная сила вдавливает пилота в кресло. Потом тяжесть уходит. Человека бросает вверх, и только привязные ремни удерживают его в кресле.

Испытатель создает для самолета самые строгие режимы: подвергает максимальной перегрузке, доводит до сваливания, узнает предел прочности. Все вроде бы просто. Но за этой простотой подвиг. И чтобы вершить такие подвиги, надобны не только мужество и большое мастерство, но и особое чутье. Это когда пилот каждой своей клеткой чувствует пульс самолета.

Один полет, другой, третий... Земля слушала голос испытателя. Береговой докладывал о выполнении каждого пункта программы. Коротко. Четко. Он уже собирался идти на посадку, как вдруг почувствовал, что ручка стала «мертвой» — заклинило управление.

До земли далеко. И стало быть, еще есть время подумать, как использовать этот запас высоты. Самолет неуправляем. В таких случаях положено покинуть машину. Положено! Но он не может прыгать, считает, что надо садиться во что бы го ни стало... Надо спасать машину: для себя, для конструктора, для других.

Георгий пробует сдвинуть ручку управления. В любую сторону, но только бы сдвинуть, почувствовать, что она двигается. На лбу выступает пот — столь велико напряжение. Еще попытка, еще... Ручка судорожно вздрагивает, смещается на какой-то миллиметр, подчиняясь усилиям человеческих мышц, по по-прежнему «мертва». На высоте 11 километров самолет совсем перестал подчиняться человеку.

С земли ждали докладов. Там поняли: что-то неладно. Но спрашивать, что и как, не стали — не хотели мешать летчику. Ведь у него нет липших секунд для слов — он ведет борьбу за свою жизнь и за жизнь самолета.

Самолет шел к земле. Но без действующих рулей машину не приведешь на аэродром! Стрелка высотомера ползла вниз.

Георгий сбавил обороты. Сектор газа был единственной его надеждой, последним шансом. И он ухватился за него.

Снова попытка заставить самолет изменить направление полета, подчиняясь изменению скорости... Сколько таких попыток! Сколько усилий!

Мелькнула посадочная полоса. Пилот ждет привычного толчка. Вот он! Шасси коснулось бетонки. Здесь уже спасательные средства. Примчались пожарная и санитарная машины. Но они не понадобились.

Долго обсуждали летчик и конструктор происшедшее. Случайность? Да. Причину ее определили сразу же после посадки. Потом решали, как изменить конструкцию, чтобы подобное не повторилось.

Время, проведенное Георгием Береговым в воздухе, составляет внушительную цифру — почти две с половиной тысячи часов, сто долгих суток. Шестьдесят три типа самолетов записаны в летную книжку испытателя.

...После первых стартов пилотируемых космических кораблей он подал рапорт с просьбой зачислить его в отряд космонавтов. Не погоня за славой влекла его на путь «звездолетчиков», не жажда острых ощущений, не праздное любопытство. Он сразу понял, что те, кого называют Икарами XX века, кто садится в кабины «Востоков» и «Восходов», — тоже испытатели. Полагал, что его опыт может быть полезным.

Ему перевалило за сорок. Вроде бы не так уж и много. Но это было намного больше, чем Гагарину пли Титову. Ему напоминали об этом, понимающе сочувствовали, но он не отступал, доказывая свое право на мандат космического испытателя. И доказал.

Ему доверили испытать корабль «Союз». Испытать после того, как погиб Владимир Комаров. Это был трудный шаг. Но он пошел на него без колебаний. Ведь совместный полет пилотируемого и беспилотного кораблей, маневрирование в космосе должны были стать генеральной репетицией перед созданием первой в мире экспериментальной орбитальной станции.

Мужественный человек, не любящий показывать свое внутреннее состояние, он скажет спустя годы:

— Американцы готовят Томаса Стаффорда к совместному эксперименту «Союз» — «Аполлон». А ведь он с двадцать четвертого года...

— Ну и что? — спросил я его.

— Просто так. Я старше его всего лишь на три года... — И добавил: — Каждый летчик всегда мечтает взлететь еще выше. Мне посчастливилось узнать неземные скорости и высоту — побывать в космосе. Это истинное счастье. Однако человек так уж устроен, что мечтает иметь чуточку больше счастья, чем у него уже есть. Я — не исключение. Хочу быть еще полезнее делу, которому служу...

Он верен космосу, как когда-то небу. У него свои критерии, свои суждения о новой профессии:

— К любой работе нужно относиться творчески. Мастер — не просто исполнитель, а настоящий мастер работает как художник. Неважно, чем занимается человек, доит ли коров или пишет книги, летает в космос или шьет платья...

Мастерства достигает тот, кто четко понимает место своей работы в общем деле. Сколько людей, организаций задействовано в том, чтобы сделать космический корабль! И вся эта титаническая работа замыкается на одном человеке или нескольких людях — экипаже космического корабля. Весь свой арсенал знаний космонавту нужно приложить, чтобы выполнить работу на высоком уровне. Иначе можно свести на нет усилия сотен, тысяч людей. — Он смолкает в задумчивости и после паузы добавляет: — Мастерство и талант — понятия неразделимые. Качество же работы прежде всего в добросовестном и творческом отношении к своему труду…

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
15

ТРИНАДЦАТЫЙ


Владимир Александрович Шаталов

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза генерал-лейтенант авиации Владимир Александрович Шаталов. Родился в 1927 году в городе Петропавловске Северо-Казахстанской области. Член КПСС. Совершил три полета в космос: первый — в январе 1969 года, второй — в октябре 1969 года, третий — в 1971 году.

Это уже стало традицией. После полета «Востока» его пилота Юрия Гагарина назвали космонавтом-1, Герман Титов получил титул космонавт-2. Андриян Николаев — космонавт-3...

Помнится разговор с Юрием Гагариным. Размышляя о чем-то, он вдруг с улыбкой произнес:

— Интересно, а как себя будет чувствовать тринадцатый? Кто им будет из наших ребят?

...Мы встретились с ним на космодроме за день до старта космического корабля «Союз-4». Журналисты всегда выискивают «привязки» к событиям. Так было и тогда. Когда ехали в гостиницу, где живут космонавты, возник разговор о том, что сегодня понедельник, 13-е число и беседовать нам предстоит с тем, кого завтра объявят, как космонавта-13. Казалось бы, роковое, несчастливое число, чертова дюжина. Жди сюрпризов, каверз, всевозможных неожиданностей.

На космодроме нет суеверных. Далеки от суеверия и те, кто живет и работает в Звездном. Они шутливо говорили, что 13 — число счастливое, приводя в доказательство весьма убедительные примеры. Мол, в тринадцатом веке были сделаны многие астрономические открытия, вышла в свет знаменитая книга «Сфера Вселенной». Большой астрономический трактат «Альмагест», написанный Клавдием Птолемеем, состоит из 13 томов. В тринадцатый день марта 1781 года была открыта планета Уран. У Венеры в 13 раз больше блеска, чем у Сатурна. Первая советская ракета на жидком топливе, получившая у гирдовцев наименование «ГИВД 09», была запущена в производство под номером 13. Многие спутники серии «Космос» стартовали в тринадцатый день месяца... Космонавтом-13 стал Владимир Шаталов.

«Профессия космонавта определяется не только числом стартов, не только количеством часов и дней, проведенных на орбите,., Она — вся жизнь». Это его слова. Эти слова о нем.

Сейчас трудно вспомнить, с чего началась его приверженность к небу. В годы гражданской войны отец Володи, Александр Борисович, работал механиком в авиационном отряде. Многое повидал, многое испытал. От него и наслышался сын о «фарманах» и «ньюпорах», об удивительных историях, которые случались на земле и в небе, о том, как красные летчики выполняли задания революции и лично Ленина.

На смену «ньюпорам» и «фарманам» пришли самолеты, созданные советскими конструкторами. Появилось и новое поколение летчиков. Володиным кумиром стал Чкалов. Портреты летчика, вырезанные из газет и журналов, хранил как самые дорогие реликвии. Когда услышал по радио весть о трагической гибели прославленного испытателя, заплакал. Молча, пряча слезы, как плачут мужчины. Потом достал лист пергамента и вывел детским почерком. Сегодня погиб великий летчик нашего времени Валерий Павлович Чкалов». Бумагу аккуратно свернул, вложил в стеклянную трубку и, обжигая над огнем пальцы, запаял. Он берег ее многие годы. И только в войну, когда семья уезжала из осажденного Ленинграда ампула пропала...

Авиационная биография Владимира Шаталова началась также, как и у многих его сверстников. Спецшкола ВВС, потом летное училище... Занятия по теории, которые вначале всем кажутся долгими и ненужными, зачеты и экзамены и только после этого — свидание с небом — первое и очень короткое... Потом другие, поначалу не очень частые. Обычный училищный ритм, простой и будничный. Но в этой будничности и складывались характеры тех, кто выбрал дорогу в небо.

...Зима. Искрятся снежинки и, кажется, тают на лету. «Контакт!» «Есть контакт!» — отрывисто звучит на морозном ветру. Оба, кому предстояло лететь, заметно волнуются. Один забыл переключить питание на основные баки, другой не проверил. Молодость!

Взлетели. Сделали круг. Только успел Владимир выполнить команду инструктора и найти внизу пятачок аэродрома, как мотор чихнул раз-другой — и замолк.

Сели поперек полосы. К счастью, без поломок и повреждений. Опустив головы и пряча глаза, выслушали нотацию. Но случай этот пошел впрок. С него, наверное, и начались строгость и непримиримость к мелочам. В небе не может быть главного и второстепенного.

Владимир остался верен этому принципу на всю жизнь. Летал вдумчиво, самолет чувствовал тонко. С высокими показателями окончил училище и стал инструктором. И вот еще памятный случай. То был один из первых его полетов с курсантом. Взлетели 11ошли на первый разворот. Высота небольшая — 150 метров. И, вдруг машина начала коптить, за ней потянулся черный дымный след, Стрелка бензомера заметалась по шкале и, вздрагивая, упала к нулю. С земли по радио передали: «Самолет горит!»

Владимир обернулся: «И правда, горим».

Первое, о чем подумал, — он не один в машине. Стало быть, он в ответе за двоих. Строгий приказ курсанту: «Ничего не делать! Я сам». Сказал и не узнал собственного голоса: хрипловатый, срывающийся. Подумал: «Это плохо, сейчас надо быть особенно хладнокровным и решительным». И как бы исправляя оплошность, твердо добавил: «Прыгать не будем. Сядем. — И после паузы: — Обязательно сядем!»

Внизу, под крылом, сад и длиннющая канава. Совсем некстати трактор попыхивает прямо по курсу. Самолет не держится, тянет вниз. «Только бы не задеть за что-нибудь, только бы заставить его скользнуть в эту узенькую полоску — ни выше, ни ниже, ни вправо, ни влево».

Все обошлось. Не само собой, конечно. Из такой беды случайность не выведет. Просто зажал нервы в кулак, рассчитал каждый метр высоты, каждое движение. Без рывков, плавно и осторожно повел самолет вниз... Испытание показало: этого пилота не сломить ничем.

...Их было трое, закадычных друзей: Владимир Шаталов, Валентин Мухин и Евгений Кукушев. Вместе окончили училище, вместе поработали год инструкторами. Потом — второй. «Провели» до выпуска одну группу курсантов через серию «яков», получили другую. Начинай сначала. Взлет, посадка... Взлет, посадка... Как будто попали в какой-то заколдованный круг. Что же дальше? Размышления об этом нагоняли на Владимира грусть, а сознание будоражила мысль: надо просить о переводе в строевую часть. А тут еще начальник школы летчиков-испытателей приехал. Поговаривали, что он якобы будет отбирать кандидатов в эту самую школу.

Как-то вечером Шаталов и Мухин сидели в своей холостяцкой комнате, слушали радиоприемник и молчали. Владимир не выдержал:

— Пойдем к начальнику школы, побеседуем, расспросим...

— Зачем? — буркнул Валентин. — Подождем! Вызовут, если нужны будем.

— Под лежачий камень вода не течет,- не успокаивался Владимир. — Упустим момент — пожалеем.

— Не верю я в эту затею, Володя.

Шаталов настоял на своем. Начальник встретил их приветливо. Расспросил, записал фамилии, но ничего не обещал. Когда прощались, лейтенанты замялись немного. Стоят, не уходят.

— Еще что-нибудь есть?

— Есть. Трое нас. Запишите, пожалуйста, еще и Кукушева Евгения.

Начальник училища удивленно посмотрел на них, словно что-то припоминая, потом полистал блокнот и вдруг расхохотался:

— Постойте, постойте. Так он уже был у меня, тоже в испытатели просился и вас просил записать. Вот ваши фамилии: Шаталов, Мухин.

— Молодец Женька! — не удержались они и, четко козырнув, вышли.

Через некоторое время всех троих вызвал начальник училища:

— Бежать собрались?

Они молчали, не зная, что ответить.

— Полюбуйтесь — телеграмма пришла.

Трое радостно заулыбались, подталкивая локтями друг друга. Но начальник не спешил с поздравлением:

— Вот ответный текст. Не отпустим.

И снова на их лицах растерянность. Улыбки как ветром сдуло.

Потом двоих все-таки отпустили. А Владимира оставили. Оставили учить летать курсантов, но уже не на поршневых, а на реактивных самолетах.

... В академию поступал в тот год, когда конкурс был на редкость большим: семнадцать претендентов на одно место. Владимир поступил.

И еще пять лет упорного труда. Академию окончил с отличием. Потом были строевые части, ступеньки должностей от замкомэска до заместителя командира полка. После этого назначили инспектором. Вся его жизнь проходила на аэродроме. Знакомая до последней выбоины взлетная полоса, измеренная его шагами сотни и тысячи раз. Всякой видел ее Владимир Шаталов — в пыли, в лужах в пору тягучих осенних дождей, покрытую коркой хрустящего под ногами льда зимой. И небо над ней выглядело по-разному: то раскаленное солнцем до белизны, то багрово-черное, словно клубящееся перед грозой, то чистое и искрящееся звездами. Остановишься на минуту, закинешь голову, прислушаешься — и кажется, слышно, как шепчутся они, фантастически мерцая в бесконечно далекой вышине. Когда-то к ним полетит человек!

И вот полетел. Первый, второй, третий... Рождалась новая профессия. Шаталов тоже подумывал о полете в космос.

Желающих было много, все больше молодые. Узнал, какие требования предъявляются. Оказывается, он укладывался в эти «нормативы». С тех пор совсем потерял покой. Он видел цель и добивался ее осуществления.

И вот настал момент, когда он перешагнул порог Звездного. С тех пор все свои увлечения он подчинил главному в своей жизни. Особенно увлекается подводной охотой. Там, под водой, имитируется невесомость! Владимир даже внешне весь преображается, когда начинает рассказывать об удивительной жизни Черного моря или Белого озера, что под Москвой. «Причудливое сплетение водорослей, прозрачная тишина, стайки рыбешек, больших и малых... Они играют, хитрят, прячутся. Нет, кто такое не видел — не поймет». В его подводном снаряжении чего только нет: ружья, акваланги, маски, ласты, свинцовые пояса, костюм для подводного плавания, который он сам скроил и склеил...

Мы были знакомы всего несколько дней. Он пригласил меня к себе домой. Вещи порой могут рассказать о человеке больше, чем он сам. В квартире во всем чувствовался вкус. И много-много книг. Им было тесно, не хватало места, и это больше всего огорчало хозяев. В этом доме книги любили все: и жена Владимира Муза Андреевна, и дети — Игорь и Лена.

Я знал, что он один из кандидатов на предстоящие полеты, и попросил рассказать, как у него идут дела.

— Мои? — Он поднял брови. — Летаю, тренируюсь... С ним интересно говорить и спорить. Именно спорить. Он не признает готовых «да» и «нет». Он всегда требует доказательств и не очень-то верит, когда с ним сразу же соглашаются.

Речь зашла о поведении и поступках человека в той или иной ситуации. Формулу «такие-де обстоятельства» он не приемлет: «Объяснить многое можно, но не все можно оправдать».

Вопрос: «Как вы относитесь к себе?» — не поставил его в тупик. — Как?.. По-разному. Тому, кто считает, что он во всем окончательно и бесповоротно хорош, идти, в сущности, некуда. Такой человек не просто лишен совести — он мертв. Мертв духовно...

И еще. В порученном деле он стремился к глубокому пониманию всех вопросов, не разделяя их на главные и второстепенные. Все эти годы накапливал знания по астрономии, небесной механике, системам управления, кибернетике, биологии. Специалисты без труда изъясняются с ним на своем языке и к его доводам относятся серьезно и с большим вниманием.

Он может показаться разным: сдержанным и темпераментным, мягким и неприступным, открытым и замкнутым. И в то же время он всегда остается самим собой и не умеет быть или казаться иным — лучше или хуже в зависимости от ситуации. И отсюда уважение к нему всех, кто с ним знаком или связан по работе.

...Его назначили командиром «Союза-4». Предстояло выполнить много сложных заданий. Два пилотируемых корабля должны были впервые встретиться на орбите, состыковаться, образовать единый комплекс... Два космонавта с «Союза-5» должны были перейти через открытый космос на борт его «Союза-4». Это было в январе 1969 года. Тогда-то он и стал космонавтом-13.

«Самое важное, чтобы где-то существовало то, чем бы ты жил». Это сказал писатель и летчик Антуан Экзюпери. Так вот, жизнь тех, кто посвятил себя небу и космосу, складывается из отдельных моментов, когда надо собрать всю волю, все умение, использовать все, что ты узнал и постиг раньше, и из постоянного совершенствования. Владимир Шаталов держал в руках штурвалы разных типов крылатых машин, две тысячи часов провел в воздухе, несколько суток в космосе. Он был пилотом «Союза-4», выполнял роль флагмана в групповом полете трех кораблей, пилотируя «Союз-8». Когда и этот этап остался позади, он страстно мечтал о новом полете, старте, о новой работе. И эта мечта сбылась.



Космонавты у орбитальной станции 'Салют'. Слева направо: О. Г. Макаров, В. В. Лебедев, К. П. Феоктистов, В. В. Аксенов, В. И. Севастьянов, А. С. Елисеев и В. Н. Кубасов

Незадолго до нового старта я встретил Владимира Александровича в Звездном. Он шел с тренировки. На вопрос, легче ли готовиться к третьему полету, ответил: много труднее. И дело не только в том, что усложнились задачи. Это само собой разумеется. Он говорил о долге, о том, что теперь нужно работать еще лучше, еще собраннее. Ведь итог его работы — это итог самоотверженного труда многих и многих людей. Их доверие ко многому обязывает.

«Союз-10» стал третьим его кораблем. Он вел его на стыковку с орбитальной станцией «Салют» для испытания систем поиска, сближения и сцепки. От этого полета зависело выполнение большой и сложной программы космических исследований. Экипаж в составе В. Шаталова, А. Елисеева и Н. Рукавишникова задание выполнил.



...занятие на велоэргометре. А. С. Елисеев

Страна дважды удостаивала его высокого звания Героя Советского Союза, три ордена Ленина украшают грудь космонавта. Международная астронавтическая федерация наградила его почетным дипломом ФАЙ имени Владимира Комарова и Золотой медалью имени Юрия Гагарина...

Сейчас ему доверено большое дело: он отвечает за подготовку советских летчиков-космонавтов. Пост, прямо скажем, высокий. Работа интересная, но очень напряженная. Поздравляя его с новым назначением, я спросил:

— Можно ли журналистский вопрос?

— Почему бы и нет? — ответил Владимир Александрович.

— Тогда скажите, только откровенно: что такое счастье?

— Счастье? Это слишком общее понятие. Жизнь — вереница планов, мечтаний, рабочих и личных. Это может быть и маленькая мечта, и большая, как космический полет, на подготовку к которому уходят годы. Хорошо, когда одни твои мечты сбываются, сменяются другими. Чем больше ты трудишься, чем труднее цель, тем большее получаешь удовлетворение. Для меня было бы самым большим несчастьем, если бы все мечты исполнялись сами собой, без всяких усилий.

— Тогда пусть будет еще труднее! — желаю ему.

— Пусть! — отвечает он твердо.

...Три космических старта — это его личный актив, его вклад в космическую программу страны. А разве полеты других космонавтов, тех, кто выходил на космические орбиты вслед за ним, прошли без его участия?! Он очень работоспособен и очень ответствен. В этом его характер. Генерал-лейтенант авиации, дважды Герой Советского Союза, депутат Верховного Совета СССР, делегат XXIV, XXV и XXVI партийных съездов, кандидат технических наук, лауреат Государственной премии СССР, президент советско-кубинского общества дружбы. Что еще сказать о нем?

В его рабочем кабинете на книжной полке стоит том в белой глянцевой обложке — «Летчики и космонавты». На титульном листе автор написал:

«Шаталову Владимиру Александровичу! Я горжусь, что сдал свою космическую вахту одному из лучших космонавтов. И верю, Володя, что тебе по плечу этот тяжелый, по так нужный человечеству труд...

Н. Каманин. 9.10 1971 г.»



...полеты на невесомость на борту самолета-лаборатории. В. А. Шаталов

— Пусть! Пусть будет еще труднее...

Наверное, к этим его словам ничего не добавишь. Он готов а к новым испытаниям, и к преодолению новых трудностей. Всегда!

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
16

ТОЧКА НЕ ПОСТАВЛЕНА


Борис Валентинович Волынов

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза полковник Борис Валентинович Волынов. Родился в 1934 году в городе Иркутске. Член КПСС. Совершил два полета в космос: первый — в 1969 году, второй — в 1976 году.

Ему скоро пятьдесят. Женат, двое детей. В Звездный пришел вместе с Юрием Гагариным. Он ладно скроен, высок, красив, сдержан, уравновешен, всегда предельно собран. Я никогда не слышал от него грубого слова, не видел, чтобы он сорвался, вспылил...

Ему выпал нелегкий путь в космонавтике. Хотя внешне, казалось, все обстояло хорошо. Подготовку к встрече с космосом он начал вместе с А. Николаевым и П. Поповичем.

— Борис был моим дублером,- говорит П. Попович,- когда готовился старт «Востока-4». Если бы он полетел тогда — я уверен в этом,- он сделал бы все, что предусматривалось программой. И наверное, лучше, чем я. У него мы многому научились, когда прыгали с парашютом. Он умел внести хороший настрой в наши тренировки... Человек он сильный. Отступать, киснуть — не в его характере...

В июне 1963 года Волынов прибыл на космодром как дублер Валерия Быковского. Когда ракета-носитель умчала на орбиту корабль «Восток-5», он сказал Валентине Терешковой:

— Так проводим и тебя, Валя.

Казалось, что следующим пойдет он, но... Стартовали в космос «Восход», потом «Союз», а он оставался в запасных экипажах. Оставался и ждал. Помните стихи Михаила Светлова:

Горизонт мой! Ты далек? Ну еще, еще, еще рывок!

Горизонт был впереди, и он рвался к нему.

Человеческая память — своеобразный фильтр; она пропускает все обыденное, малозначащее, но задерживает в своих ячейках что-то главное, связанное с различными вехами жизни, поворотными пунктами, что ли.

У него они тоже были.



...обсудить олимпийские старты. Б. В. Волынов

Он не мечтал о небе. Наоборот, его тянуло под землю, как и многих других мальчишек, которые жили в городе шахтеров, где на каждом шагу, как гигантские часовые, высятся копры и терриконы, как бы охраняющие его родной Прокопьевск. Они маячили в степи, бросая длинные тени на улицы, степь, дома. По ночам на них загорались яркие огни и красные звезды — символ трудовой славы.

Бабушка говорила, что ночью весь город спит. Не спят только шахты. Они никогда не спят. Там, под землей, люди круглосуточно добывают уголь. Утром по улицам двигался людской поток — конец смены. Торопливо собиралась мать — она работала в горняцкой поликлинике хирургом. «Шахтерский доктор» — называли ее в округе.

Борис каждое утро провожал глазами этот рабочий поток, и его неудержимо тянуло влиться в него, спуститься в шахту. Глубина манила своей таинственностью. И вот первый спуск. Это было в школьные каникулы. Ребятам показали настоящую шахту. Сначала они были просто экскурсантами, потом ходили на субботники: помогали взрослым как могли, гордились первыми трудовыми рублями. На эти деньги Борис покупал книги. Одна из них поведала ему об удивительной судьбе летчика Анатолия Серова. В ней рассказывалось о войне в Испании, об испытаниях самолетов, о смелых и мужественных людях.

Мальчишку взволновала биография летчика, у которого отец был горняк и который вырос в таком же городке, как и Прокопьевск.

Вот ведь как бывает в жизни: ни разу не встречал человека, а он вдруг ворвался ураганом в твое сердце и повел за собой. И уже не земля, а небо звало Бориса, звало настойчиво. Решено: он будет летчиком. Так и объявил об этом дома.

— Летчиком? — удивилась мать. — Почему именно летчиком? Ты не представляешь, что это за профессия. Даже самолета вблизи не видел.

«Мальчишка еще, потому так легко смотрит на жизнь,- думала она. — Позавчера хотел быть шофером, вчера шахтером. Сегодня — в авиацию... Повзрослеет, во всем разберется...»

Но новое увлечение не было мимолетным. Борис увлекся авиамоделированием, строил самолеты с резиновыми моторами, пытался соорудить реактивную вертушку по собственным чертежам. Посмотреть на пробный запуск пришел весь класс.

Потом Борис мастерил реактивный снаряд и ракету. Как признанный авторитет выступал перед кружковцами с лекцией об авиации. Когда его принимали в комсомол, кто-то из работников райкома спросил:

— Книги читаешь, Волынов?

— Читаю.

— Какие?

— Как какие? Про летчиков, про Жуковского, про самолеты... В зале заулыбались. Секретарь определил: «Стойкий однолюб».

И окрестили его Борей-летчиком.

...Авиационная биография Бориса началась со школы первоначального обучения. Ехал туда поездом. Всю дорогу простоял у окна вагона. За пыльным стеклом плыла степь. И только внимательные глаза могли заметить пологие низины, извилистые овраги, одинокие, разросшиеся на свободе ветлы у низких колодцев и белые барашки облаков, бросающие тени причудливой формы... И над всем этим простором парил маленький самолет. «Откуда он взялся здесь? Наверное, почтовый...»

Ехал с тяжелым сердцем. Мысли путались: он находил и оправдание себе, и понимание тревоги матери, и жалость к бабушке... И только не было сомнений в правильности избранного пути. На первой же станции выскочил на перрон, подбежал к окошку вокзальной почты, попросил бумаги, конверт с маркой, торопливо написал:

«Дорогая мама! Ты должна понять, что я уже взрослый человек. Все будет хорошо, верь мне, мамочка. Я не хочу иной профессии. Я буду только летчиком и учиться буду хорошо...»

Сошел на вокзале степного города. Жара, духота. На перроне еще десяток таких, как он,- с чемоданчиками, рюкзачками. Встречающий собрал всех, переписал, посадил в старый грузовик. Машина запрыгала на ухабах, взметая столбы сизой пыли. Ехали долго. Остановились у палаток, раскинутых прямо на песке. Огляделись — пустыня.

— Это и есть школа летчиков? — удивленно спросил белобрысый парень со смешливым открытым лицом.

Это и будет школа,- ответил офицер в летной форме. — Тут будете жить. — И добавил: — Пока тут...

В палатках голые койки. Матрацы набивали соломой. Очень хотелось пить. А вода — привозная, по строгой норме. Каждая кружка на учете. Обещали пробурить скважину, но когда это будет... Зароптали: «Куда попали?»

На другое утро появился начальник школы. Присел на кровать — табуреток еще не было, — обвел всех взглядом:

— Доброе утро. С прибытием.

— Доброе... — нехотя ответили ребята. Лица у всех мрачные, разочарованные. Начальник же словно не замечал их настроения.

— Солнышко пригревает?

— Уж как греет! — вздохнули прибывшие. — Сил нет. Начальник тоже вздохнул:

— Верно. Сам еще не привык. Я ведь сибиряк. Кстати, мы, кажется, земляки? Так вот, земляки, утешать не буду. Поговорим па-чистоту. Согласны?

Борису по душе пришелся тон разговора — прямой и по-мужски серьезный. И больше всего подкупили почему-то слова: «Утешать не буду». Не маленькие, мол, и к тому же сибиряки. Борис уважал откровенность, пусть даже суровую. Ответил за всех:

— Согласны!

— Обстановка такая,- продолжал офицер. — Все начинаем с нуля. На голом месте создаем школу. Сами создаем: и я, и приехавшие летчики-инструкторы... И вы, стало быть. Первый год будет трудно. Даже очень трудно. Второй — легче. Основная трудность в том, что будем совмещать работу с учебой. Обещаю: здесь из вас сделают летчиков. Хороших летчиков. А пока... Запаситесь терпением, мужеством, дисциплиной... А если кто не уверен в себе, может уехать. Есть такие?

В ответ — молчание. Желающих уезжать не оказалось. Начальник школы встал, пожал каждому руку: «Спасибо, товарищи!» — и ушел.

Вытирая пот на лице, Борис проговорил:

— А, все-таки жарковато...

— Перестань со своей жарой,- огрызнулся сосед по койке. — Когда о ней не говорят — легче.

Борису понравился этот паренек. Внешне вроде бы неуклюжий, а на деле — ловкий, движения быстрые, руки сильные. Сергей Панов — так он назвал себя — хорошо бегал стометровку, лучше других играл в волейбол, умел ладить со всеми, не отказываясь от своих принципов. Главным из них он считал честность во всем и никогда не врал. При нем не решался «темнить» и «вилять» никто из ребят.



Перед вращением на центрифуге. Б. В. Волынов

Школа росла на глазах. Появился свой аэродром, свои мастерские, свои самолеты. Приехал и новый инструктор — старший лейтенант Григорий Шилов. При первом знакомстве, как говорили ребята, себя «не показал», старался быть строгим, грозился: «Семь потов сгоню!» А на деле оказался добродушным и мягким. Ругаться не умел. Тряхнет густым непослушным чубом, поведет остреньким носом, подмигнет задорно: «Слетаем?» Казалось, дай ему волю, будет летать и день и ночь без устали. Позавтракает прямо в кабине, пожует бутерброд — и опять в небо.

У инструктора не было любимчиков, ко всем он относился ровно. Бориса приметил в первый же день, подошел, оглядел с головы до ног оценивающим взглядом, потрогал за плечи, похлопал по спине: «Вынослив? Ну, ну! С тебя спросу больше». И спрашивал. А у Бориса, как назло, не получалась посадка: нет-нет да и «даст козла». Самолет прыгает, как на ухабах. При каждом ударе шасси о землю Шилов приговаривал: «Не рви, не рви...» А потом грозно: «Еще раз взлетай!» И тут же снова заставлял идти на посадку: «Смотри, до земли один метр. Смотри и учись». Казалось, машина уже касается колесами полосы, а инструктор в этот момент даст газ, уйдет на второй круг и все повторяет: «До земли один метр. Один! Заруби себе на носу этот рубеж. Зарубил? Теперь делай сам».

Инструктор и впрямь сгонял с него семь потов, зато «козлов» больше не было. Отучил. Через год написал в характеристике курсанта Вольтова: «Летное дело любит. Материальную часть самолета и мотор знает хорошо, эксплуатирует грамотно. Трудолюбив. Пилотаж в зоне освоил. Перегрузки переносит хорошо...»

Пролетела осень, за ней зима. Серые дни с холодными ветрами сменились солнечными, по-весеннему светлыми. Снег почернел, стал ноздреватым, низины досиня набухли водой. День и ночь летели над степью журавли, гуси, утки, и казалось, никогда не кончится этот перелет с радостно возбужденным криком и гомоном.

А в Прокопьевск пришло письмо:

«Вот и мы, мама, как перелетные птицы. Скоро разлетимся по строевым частям, кто куда...»

...В полку новое пополнение встретили приветливо. Дали время устроиться, осмотреться. Подробных расспросов поначалу не вели, но к прибывшим присматривались.

Широкоплечий, мускулистый, с тонким волевым лицом, лейтенант Волынов производил впечатление сильного и мужественного человека. Сказывалась закалка шахтерского детства. В полку все были уверены, что он станет неплохим летчиком. Но командир, подполковник Федорец, не привык судить о людях по первому впечатлению. Каждому из вновь прибывших он устраивал экзамен в воздухе. Наступила очередь и Бориса. Спарка вырулила на старт, раскатисто взревела двигателем и, промелькнув над взлетной полосой, решительно полезла вверх. Федорец сидел, откинувшись к спинке, не спуская взгляда с приборов. Волынов пилотировал уверенно, реагировал на малейшее отклонение заданного режима и вел машину строго по маршруту. За облаками Федорец несколько раз давал молодому летчику сложные вводные, по тот по терялся, действовал спокойно и хладнокровно, старательно демонстрировал свое умение, все, что познал и приобрел в училище. Весь полет командир молчал. Когда самолет зарулил на стоянку, удовлетворенно заметил:

— Неплохо. Учил вас в училище опытный инструктор. Так?

— Верно,- удивился Борис. — Вы знаете Шилова и Решетова?

— Нет. Не знаком с ними. Но почерк их чувствую.

Полеты, полеты, полеты... Учился Борис в небе, учился на земле, Комсомольцы части избрали его своим секретарем. Появились новые хлопоты, новые заботы. Днем — аэродром, занятия в классах, физподготовка. Вечером — университет марксизма-ленинизма, репетиции в клубе... Каждая минута на счету. Всюду успевать нужно. И он успевал.

На полках в холостяцкой комнатке теснились книги. На письменном столе фотография — улыбающееся девичье лицо. С Тамарой Савиной, дочерью шахтера, вместе учились в школе. Тогда и подружились. Потом она приехала к нему, стала его женой. Маленькая комнатка почти под крышей старого купеческого дома преобразилась — заиграла чистотой, согрелась уютом.

Однажды в Прокопьевск пришла телеграмма:

«Мама, Тамара уехала домой, береги ее. Ты скоро будешь бабушкой. Если родится сын, назовите Андреем. Я по-прежнему летаю. Все хорошо».

В тот год Борис Волынов вместе с первой группой будущих космонавтов приехал в Звездный. Начался новый этап и его жизни, жизни необычной, трудной, наполненной особым содержанием.

В дневнике Бориса есть такие строки:

«Почему мы стремимся в космос? В авиацию нас привело неудержимое желание летать, штурмовать скорости и высоты пятого океана. Если ты летчик, то небо и полеты для тебя главное, если хотите, вся жизнь. Небо... Оно бесконечно, как будущее. На него нельзя смотреть как на потолок планетария. Настоящий летчик все воспринимает гораздо глубже и тоньше.

А самолет... Теперь он пронизывает небо, словно артиллерийский снаряд. Крылья? Их нет. Маленький треугольник — вот и все. Огромнейшие высоты и скорости. Летчики знают небо от голубого до фиолетового. И как бы ни была сложна техника, она послушно подчиняется человеку.

Все мы немножко романтики, влюбленные в летное дело и небо, стремящиеся увидеть в труде поэзию жизни, ее смысл. Каждый из нас может припомнить свои промахи и горькие неудачи. Но если ты по-настоящему любил небо, то не отступал перед трудностями, шагал напрямую, а если и падал, то поднимался и снова шагал. А не мог шагать сам, опирался на руку товарищей и всеми силами, всей волей стремился в небо...

Те, кто собрался в нашей группе, пройдя через все преграды многочисленных отборочных комиссий, решили посвятить свою жизнь освоению космоса, стать «человеком, штурмующим черное небо». Нет, не ради простого любопытства. И честное слово, ни у одного из моих друзей — я-то их хорошо знаю — даже в самых отдаленных уголках души не таится жажда легкой жизни, стремление к славе. Таких людей космос к себе не подпускает...

Иногда я мысленно прослеживаю все наши тренировки и задаю себе вопрос: что же было самым трудным? Может быть, бешеное вращение центрифуги, когда на тебя наваливается жуткая тяжесть, глаза заволакивает туманом, а кровь пульсирует в висках? Или изнуряющая жара термокамеры, когда, облизывая языком пересохшие губы, чувствуешь всю соленость своего пота? Или тягостное одиночество первого пребывания в камере тишины? Проигрывание всего полета на корабле-тренажере или сдача государственных экзаменов?

Вспоминая пройденное, я останавливаюсь на том, что самое трудное — ждать возвращения из космоса своих товарищей».

«Союз-5» стартовал с Байконура морозным январским утром 1969 года. На борту космического корабля находились трое: командир, бортинженер и инженер-исследователь. Возглавлял экипаж Борис Волынов. Накануне на околоземную орбиту вышел космический корабль «Союз-4». Космонавты установили между собой прямую радиосвязь. Они управляли кораблями подобно тому, как управляют самолетами. Казалось бы, привычная для авиационных асов задача. Но как непривычны были условия ее выполнения! Невесомость, контраст света и тени, очень своеобразное ощущение скорости...

На 18-м витке «Союзы» сблизились. Штанга активного корабля зашла в приемный конус пассивного. Сработали автоматические устройства, которые самортизировали удар и произвели сцепку и «стягивание» кораблей. То, что произошло на орбите, чем-то напоминало сцепку пассажирских вагонов на железнодорожной сортировочной горке. Однако в космосе все было намного сложнее. Шутка ли, соединить корабли, летящие со скоростью 28 тысяч километров в час? Но стыковка была произведена безукоризненно. Корабли-спутники слились в одно целое, соединили свои штепсельные разъемы, объединив бортовые электрические цепи. Сигналы, вырабатываемые одним кораблем, стали проходить в аппаратуру другого. Два космических объекта превратились в единую систему. На орбите вокруг Земли стала функционировать первая экспериментальная космическая станция. Е. Хрупов и А. Елисеев перешли через; открытый космос из корабля в корабль.

Потом корабли разошлись. Какое-то время каждый шел по своей орбите. У Бориса появились минуты, чтобы присмотреться к космосу. Как гроздья, висели созвездия. Он ощущал бесконечную глубину пространства, понимал, как мала наша планета в этом грандиозном мире.

...По-разному приходит к людям слава, и по-разному складываются их судьбы. Одни останавливаются на достигнутом, другие идут дальше. Их влечет не слава, а новая техника, новые космические программы, новые знания. К таким относится и Борис Во-лынов.

Он продолжал работать, продолжал готовиться...

В июле 1976 года он вновь стартовал в космос. Корабль «Союз-21» доставил экипаж на орбитальную станцию «Салют-5». Борис Волы-пов и Виталий Жолобов провели в длительном сорокадевятисуточном космическом рейсе большую серию исследований, научных наблюдений и технологических экспериментов.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
17

БАУМАНЕЦ


Алексей Станиславович Елисеев

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, доктор технических наук Алексей Станиславович Елисеев. Родился в 1934 году в городе Жиздра Калужской области. Член КПСС. Совершил три полета в космос: первый — в январе 1969 года, второй — в октябре 1969 года, третий — в 1971 году.

Когда стартовал многоместный корабль «Восход», в вестибюле Московского высшего технического училища имени Н. Э. Баумана был вывешен большой, наскоро написанный транспарант: «Первый бауманец в космосе!» А студенты шутили: «Первый, но не последний».

И точно — не последний!

...Москва проводила их ранним январским утром. На космодроме предстояло выполнить последние приготовления, провести последние тренировки. Там Государственная комиссия должна была принять окончательное решение, кто полетит. Назвали и его фамилию. Тогда ее знали немногие.

Кто он, инженер Алексей Елисеев? Родился в тридцать четвертом в городе Жиздре, недалеко от Калуги, той самой Калуги, которую называют сегодня «Меккой космоса». Войны особенно не помнит, она пришлась на раннее детство. Но и после войны люди жили не очень-то легко. Огород в Немчиновке был подспорьем семье.

В сорок шестом Елисеевы поселились в Москве. После десятого класса Алексей подал документы в Высшее техническое училище имени Баумана.

Почему именно туда? Может быть, потому, что училище тесно связано с историей воздухоплавания. В его стенах работал отец русской авиации Н. Е. Жуковский, знаменитый механик-теоретик В. П. Ветчинкин, среди выпускников училища — крупнейшие советские ученые-авиастроители академики А. Н. Туполев, Б. С. Стечкин, В. Я. Климов...

Так или иначе, но объясняет Алексей свой выбор тем, что поманила его автоматика, «мудрые», «все умеющие» системы. Учился с увлечением. Отметок ниже четверки в его зачетке не было, хотя и нелегко давались премудрости точных наук, инженерных дисциплин. Одно черчение чего стоило! Сколько листов ватмана надо было «изрисовать», сколько снять кроков, сколько сделать сборок и деталировок, прежде чем в графе зачетной книжки появлялась итоговая отметка. А сколько общих тетрадей исписано на лекциях, сколько выполнено лабораторных работ, сколько защищено курсовых проектов!

Были и периоды сверхнапряжения — многие часы, проведенные над домашним заданием, бессонные ночи перед экзаменом, многократные эксперименты... А утром — снова на студенческую скамью. Особенно полюбились физика и математика. Симфония цифр и формул привлекала своей строгостью, четкостью, лаконичностью, глубоким внутренним смыслом. Функции и биномы захватили юношу. Казалось бы, что в них особенного — интегральные закорючки, латинские буквы, значки. А вот нет! У этих значков была своя жизнь, свои строгие законы. Они не терпели вольности. Малейшая неточность — и все шло насмарку.

Решая задачи или разбирая основы теоретических положений, «вгрызаясь» в тома учебников, ему непременно хотелось докопаться до самого существа, и уж если что задумано, то обязательно довести до конца.

Было еще одно дело, которому он отдавал много сил и времени. Это — степная газета. Выпускалась газета не всегда регулярно, но когда вывешивался очередной номер, у стенда толпились ребята: «Кому сегодня досталось, кого разрисовали и пропечатали?»

Уважая за прямоту и принципиальность, комсомольцы выбрали Алексея комсоргом группы. Говорят, каков запевала, таков и хор. Студенческая группа, куда входил Алексей, считалась лучшей. И в этом тоже его заслуга. В награду за успехи вручили ребятам бесплатные путевки в Киев на зимние каникулы. Побывали на знаменитом «Арсенале», вымеряли шагами Крещатик.

Спортзал института стал для него вторым домом. Увлекся фехтованием. Смелость, быстрота реакции, ловкость, упругость, чувство боя — вот качества, без которых фехтовальщиком не станешь. Непросто воспитать их в себе. По у Алексея было другое завидное качество — упорство. Он становится мастером спорта и дважды завоевывает почетный титул чемпиона.

Учеба и спорт. Короткие летние каникулы, лагеря, экскурсии в Третьяковку, выступления в Лужниках, бесконечные споры о будущем науки и, конечно, об астронавтике. Зачитывались Толстым и Хемингуэем. Обсуждали, спорили. Таким было его студенчество.

Окончив МВТУ и защитив диплом инженера, он научился видеть поэзию в науке. Автоматика — это не только провода и датчики, чувствительные элементы и сложные схемы. Автоматика для Елисеева — это целый мир, полный мудрости, счастья и волнений.

Когда стартовал спутник № 1, Алексей уже работал инженером. Как и все, волновался, как и все, торжествовал. «Свершилось! Первый шаг сделан. Жди очередного». 12 апреля 1961 года, когда полетел Юрий Гагарин, он был среди тех, кто так или иначе был причастен к событию.

Тогда он сказал себе: «Буду космонавтом-испытателем». Сказать легко. А как это сделать?

«Лета Елисеев пришел к нам гораздо позже,- рассказывал Юрий Алексеевич Гагарин. — Разрешение тренироваться в отряде космонавтов он получил в 1966 году... К нам много приходит инженеров с предприятий, но никого так ребята не уважают, как Елисеена. Я не думаю, чтобы он специально искал возможности всем понравиться. Просто такой уж человек обаятельный. Очень скромен, тактичен. Долгое время у нас никто не знал, что он мастер спорта по фехтованию... Есть у Елисеева прекрасное качество — умение слушать собеседника. Он не перебьет тебя, даст изложить все аргументы и потом спокойно выскажет свою точку зрения...

Я знаю, что Леша увлекается 'живописью, собирает коллекцию репродукций, старается не пропускать выставок, в числе его любимых писателей Ильф и Петров, Гашек, Чехов. Это понятно: по складу своего характера он веселый, остроумный человек. Умеет иногда с каменным лицом устраивать розыгрыши...»

...Космонавт. Гордо звучит это слово. Подойти к рубежу, когда тебя назовут именно так, нелегко. Путь долгий, тернистый. Сколько испытаний нужно выдержать, сколько тренировок пройти, сколько сдать экзаменов и зачетов по теории и практике космического дела! Он прошел через все это, прошел с честью.

Сегодня Алексей Елисеев не новичок в космосе. За плечами три старта, три трудных полета на кораблях «Согоз-5», «Союз-8», «Союз-10». Добавлю: «Союз-4». Ведь в ходе одного полета ему довелось летать на двух кораблях и «гулять» в открытом космосе. Нет в стране человека, который бы не слышал о нем, дважды Герое Советского Союза, докторе технических паук. ФАЙ наградила его Золотой медалью имени Юрия Гагарина и почетной медалью де Ла-Во. Славы, как говорят, хватит на десятерых. Да и работы тоже. Углубляйся в науку и технику, анализируй, конструируй. Он не дает себе покоя ни днем, ни ночью. Работа в конструкторском бюро, участие LI управлении космическими полетами, как было, скажем, во время рейса «Союза-11» и других, научные конференции, симпозиумы... Дел много, упустить ничего нельзя, отложить на потом — тоже. Но только в этом режиме он признает жизнь. Он может быть строгим, порой даже резким и в то же время предельно внимательным. Эрудит. Человек слова. Обещания не раздаривает, но если скажет, то обязательно сделает.

Перед первым стартом я попросил его дать интервью для «Красной звезды», ответить на несколько вопросов: что такое романтика, подвиг, мужество, товарищество и что он больше всего ценит в людях? Он ответил так: «Романтика — это подвиг. Подвиг — наиболее яркое проявление мужества. Мужество — это воля, целеустремленность, и не в малом и личном, а в большом, общественно нужном деле. Антипод его — трусость. Товарищ есть товарищ. Этим все сказано. В людях больше всего ценю порядочность...»

О штурме звездных высот, о космической профессии он рассуждает увлеченно. Познание космоса, по его словам, началось, но мы только раскрыли глаза. Нам предстоит еще долго смотреть и анализировать, прежде чем мы поймем закономерности космической стихии, поймем механизм ее воздействия на земные явления. Мы уже многое знаем, но неизмеримо больше нам предстоит узнать. И для этого люди будут создавать лунные обсерватории, долговременные орбитальные станции, отправятся к далеким планетам.

Реальность полетов наших дней не застилает ему взгляд в будущее. Для пего оно тоже реально.

— Давайте попытаемся заглянуть вперед на десятилетия, попытаемся представить себе обязанности экипажей кораблей будущего, сроки путешествий которых будут увеличиваться от нескольких недель до нескольких лет. Некоторые тенденции уже прослеживаются сегодня.

Увеличение объема и сложности научных исследований, усложнение управления кораблем, большие длительности полетов, удаление на громадные расстояния от Земли — все это потребует еще более высокой подготовки космонавтов. Так считает Алексей. А еще он считает, что в зависимости от научных задач полета на корабле или орбитальной станции должны находиться еще и астроном, геофизик, метеоролог, механик, биолог и т. д. Каждый из этих ученых-космонавтов должен быть высококвалифицированным специалистом, и не только в своей области. В полете экипажу придется решать весьма сложные задачи, относящиеся к различным отраслям науки и техники.

Первая задача, утверждает Елисеев, — это космическая навигация. Уже современные ракеты-носители выводят корабль очень точно. Даже специалисты называют достигнутую точность фантастической. Однако и при такой точности выведения во время дальних и длительных полетов накапливаются значительные ошибки. При полете, например, к Марсу или Венере промах за счет накопления ошибок может составить десятки тысяч километров. С другой стороны, мы знаем, что для возвращения на Землю, скажем, космических аппаратов типа «Зонд» отклонение от расчетной траектории при входе в атмосферу Земли не должно превышать примерно десяти километров. Это значит, что в полете надо обязательно исправлять траекторию — проводить коррекцию. Отсюда следует, что необходимо прежде всего знать истинную траекторию полета, знать, насколько она отличается от расчетной. Для этого нужно будет систематически проводить измерения, а результаты наблюдений должны проходить сложную математическую обработку.

В рассуждениях он конкретен:

— В земных условиях штурман (моряк или летчик) определяет траекторию корабля относительно как бы неподвижной Земли и только в двух измерениях: широта и долгота той точки, в которой в данный момент находится морское судно или самолет. Космический штурман должен построить траекторию корабля во всех трех пространственных измерениях, пользуясь для этой цели более сложной системой координат. Штурман должен учесть движение планеты, к которой летит корабль, определить время прибытия, вычислить, как следует направить корректирующий двигатель, когда и на какое время его включить, чтобы обеспечить прилет в заданный район планеты.

Все это, по его убеждению, требует очень глубоких математических знаний, умения работать с оптическими визирами, с бортовой вычислительной машиной, анализировать результаты расчетов, применяя методы прикладной математики и прикладной небесной механики.

Вторая большая задача, стоящая перед экипажем,- управление кораблем. Так ее формулирует Алексей. Космический корабль в сравнительно небольшом объеме заключает целый комплекс сложнейших систем самого различного назначения. Достаточно назвать системы ориентации и стабилизации, терморегулирования, связи, обеспечения жизнедеятельности, контроля работы бортовой аппаратуры, медицинского контроля состояния экипажа.

Экипаж обязан непрерывно следить за работой всех этих систем, предупреждать возможные неисправности. Для этого нужно будет регулярно производить профилактические осмотры приборов, B03j можно, перенастраивать их и регулировать, а при длительных полетах и ремонтировать. Перед наиболее сложными и ответственными космическими экспериментами (как, например, посадка на другую планету или взлет с нее) экипаж должен уметь провести комплексные испытания всех основных систем. А уж если случилась какая неисправность, нужно уметь быстро и точно найти ее причины и с помощью имеющихся под рукой средств устранить.

— По существу, экипаж корабля, находящийся в дальнем полете, волей-неволей должен взять на себя те функции по анализу работы и профилактике бортовых систем, которые, например, в авиации выполняются высококвалифицированным инженерно-техническим персоналом наземных служб. Поэтому членам экипажа необходимы отличные знания в области электроники, электротехники, механики и т. д.

Слушать его интересно. Он логичен и каждое свое положение аргументирует:

— Еще одна из важных задач экипажа в дальнем космическом рейсе — это поддержание в кабине корабля нормальных условий для жизни. Необходимо следить за составом атмосферы в жилых отсеках, уровнем радиации, санитарно-бытовыми условиями. При длительном полете экипажу придется регенерировать питьевую воду, кислород.

Заболевание любого из членов экипажа космического корабля ставит под угрозу выполнение программы полета. Поэтому на борту должно быть хорошее медицинское обслуживание. Нужно, чтобы космонавт всегда, в любой момент мог рассчитывать на квалифицированную врачебную помощь. Таким образом, и к биологической, и к медицинской подготовке космонавтов тоже предъявляются высокие требования.

Совершенно ясно, что все эти задачи не под силу решить одному человеку. Экипажи дальних космических кораблей будут состоять из группы космонавтов, обязанности между которыми будут четко распределены, подобно тому, как, например, сейчас распределяются обязанности между членами экипажей воздушных лайнеров. Понятно, что одновременно космонавты должны обладать и определенным универсализмом для взаимозаменяемости в случае необходимости.

Как видите, у будущих космонавтов обязанностей будет более чем достаточно. И те, кто сегодня спрашивает нас, как стать космонавтами, кто собирается посвятить свою жизнь космосу, должны готовиться к тому, что им придется овладеть целым «спектром» профессий, и, по крайней мере, одной в совершенстве.

...Он уже наступил, этот новый этап в плане исследования и освоения космоса. На орбите действовала научная станция «Салют» (Алексей Елисеев причастен к этому событию), спустя два года эксперимент с орбитальной станцией (ее назвали «Скайлэб») повторили американцы, состоялся совместный полет кораблей «Союз» и «Аполлон». Алексей Елисеев был руководителем этого полета с советской стороны...

То, что происходит на космических орбитах сегодня, подтверждает его мысль, что космос становится не только исследовательской лабораторией, но и рабочим цехом для летчиков-космонавтов, инженеров, биологов, врачей...

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
18

СОЛЕНЫЙ ПОТ


Евгений Васильевич Хрунов

Летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза полковник Евгений Васильевич Хрунов. Родился в 1933 году в деревне Пруды Тульской области. Член КПСС. Совершил полет в космос в 1969 году.

Ветер, перемешанный с колючим снегом, ударил в лицо, щекотнул ноздри, присвистнул и умчался. Потом снова коснулся щек, похолодил шею. Было тихо. Небо искрилось снежинками, но казалось серым. А земля — белая. Дышалось легко. В холодном воздухе угадывались запахи земли, снега. Он набрал горсть снега, потер лицо и подумал: «Хорошо!» И еще он подумал, что очень светло. А ведь минуту назад не было этого слепяще-белого снега и небо было черным-черным... Из кабины вертолета виден город, дымящиеся трубы, железная дорога... Караганда! Работа закончилась. Сколько лет он готовился, ждал, и как быстро все завершилось!

...Деревенька Пруды, где родился и рос,- маленькая, глухая. Рядом Куликово поле, то самое, на котором сражалось против иноземных полчищ «железное» войско Дмитрия Донского. Женька любил приходить сюда и, усевшись на каком-нибудь бугорке, рисовал в своем воображении картины былых сражений, блеск кольчуг, скрежет металла. Мчались на гривастых конях всадники-богатыри с пиками в руках, громили врагов, и неслось над огромным полем громогласное, раскатистое «ура!». А может, в те времена не кричали «ура!»?

Женька ложился на траву и прикладывал ухо к земле. Бабушка говорила, что земля поет, нужно только уметь ее слушать. И он слушал. Долго, напряженно. И тогда начинало казаться, что откуда-то издалека приходят низкие, отрывистые звуки. Земля вздыхала под тяжестью конницы Дмитрия Донского. Ближе, ближе... Женька напрягал слух, а потом вдруг оказывалось, что это гонят табун колхозных лошадей. Тогда с досадой ворчал на бабушку и ее сказки.

В сентябре 1941-го Женька должен был пойти в первый класс. А тут война... Зарево боев полыхало где-то далеко. Но ветер с запада доносил и до Прудов гарь пожарищ, тревожные раскаты орудийного грома. Как-то сразу повзрослели вчерашние мальчишки.

Фашисты ворвались в деревню на мотоциклах, в лягушачьего цвета рубашках, с автоматами на груди... И деревня словно вымерла. В узкую прорезь чердачного окна Женька увидел кусочек пыльной улицы и их соседа Одноглазого — так звали в деревне бывшего кулака. Он был единственным, кто вышел встречать оккупантов с хлебом и солью.

Фашисты пришли в конце сентября, а в декабре конница генерала Белова гнала их на запад.

...Учился Женька хорошо. Подперев кулаками щеки, любил слушать рассказы учителя о далеких странах, древних животных, о жизненном пути крестьянского самородка Михаилы Ломоносова, восстании Пугачева, удивительных законах физики и математики, гражданской мужественности Пушкина и Чернышевского... Но больше всего любил историю,

В зимнюю стужу и осеннюю распутицу деловито меряли мальчишечьи ноги длинные километры из одной деревни в другую, от дома к школе, туда и обратно. В первые послевоенные годы жизнь была трудной. А вскоре умер отец. Осталось восемь ребятишек. Восемь! И всех мать должна накормить, одеть, обуть.

Тогда и решил Женя оставить школу и поступить в Каширский сельскохозяйственный техникум.

В техникуме была хорошая библиотека. Длинные полки пестрели разноцветными корешками: Пушкин, Толстой, Горький, Драйзер, Дюма... Пристрастился к книгам. Читал запоем. Попадались книги и о летчиках. В них рассказывалось о необъятном небе, о подвигах в пятом океане.

Когда после окончания техникума его взяли в армию, он попросился в авиацию. Это был его первый шаг к звездам.

В авиационной школе первоначального обучения новобранцев разместили в старых казармах. Пока ребята устраивались, Женя успел осмотреть все окрестности. Прослышал от кого-то, что во времена Отечественной войны 1812 года здесь были коновязи русских драгунских полков. Интересно. Вот и осматривал все углы, засыпал вопросами старожилов: что, где, как?

Евгений учился у тех же инструкторов, что и Владимир Комаров. Первым его командиром был лейтенант Василий Андреевич Баскаков, активный участник Великой Отечественной войны.

— Вы, ребята, рветесь к опасности, к подвигу. А что это такое, донимаете не все,- говорил он. — Мало любить небо. Надо, чтобы небо полюбило тебя. А оно любит людей смелых, знающих, трудолюбивых.

И еще он любил повторять: «Не надо оваций, нужно дело. Везде и во всем».

Слова инструктора запали в Женькину душу. В самом деле, почему одни говорят равнодушно, твердят заученные слова, другие осмысливают каждый шаг и готовы грудью стоять за то, что считают правильным и нужным. Немало таких было в их учебной эскадрилье. Но не все. Некоторые так и не пошли дальше «первоначалки». Их отчислили, списали с летной работы.

Когда его принимали в комсомол, он дал клятву быть верным долгу. Заветная книжечка с силуэтом Владимира Ильича постоянно напоминала об этой клятве, и не было для него выше критерия, чем честность во всем — в большом и малом. С этой меркой он подходил к себе и товарищам.

...Первый самостоятельный вылет. К нему Женька готовился упорно. Ночами снился этот полет. Разбуди, без запинки ответит на все вопросы: как взлетать, как разворачиваться, как заходить на посадку... Все вроде бы знал, все умел, а когда выполнял с инструктором последний «провозной», чуть не оплошал. А произошло это так. Маленький «як» проскользил лыжами по утрамбованному снегу и плавно начал набор высоты: 100, 200, 300 метров. Наконец заданный рубеж — 800 метров. Инструктор — в задней кабине, Евгений — впереди. Первый круг, второй...

Инструктор спрашивает:

— Аэродром видишь?

Глаза ищут справа, слева: нет ничего. Внизу бело, только прогалины черные кое-где. Дорогу нашел, деревушку тоже, а аэродрома нет. Потом отыскал все-таки, убрал газ, пошел на посадку.

Когда вылезли из самолета, инструктор буркнул:

— Ворон ловишь, парень.

Зато после первого самостоятельного полета хлопнул Евгения по плечу и, весело подмигнув, похвалил:

— Молодец! Будешь летать.

И он летал. Летал с упоением. Любил чуть приоткрыть фонарь — тугой ветер бьет, слепит. А внизу — черные перелески, желтые пятна болот, голубая холстина реки и похожие на лоскутное одеяло посевы...

Помнится, предстоял контрольный полет. Поверяющий, бывалый летчик Герой Советского Союза Б. Глинка, бросил на курсанта вопросительный взгляд и коротко резанул:

— Один полет. Только один. Второй не дам. Плохо — еще десять с инструктором...

И все. Взревел мотор, самолет вырулил на старт, разбежался — и вот он уже скользит в небе, ныряет за горизонт. Курсанты стоят на земле, задрав головы, и смотрят вслед: «Как там?» Евгений нарочито спокойно и несколько медленно выполнял все движения и коротко рапортовал. Сели. Поверяющий молчит. Курсант ждет. Бывалый ас поглядел на мальчишеское лицо, чуть расстроенное, виноватое, но упрямое, и, повинуясь неожиданному порыву, вдруг улыбнулся:

— Мешок в заднюю кабину! Хватит тебя катать. Давай самостоятельно!

Это была высшая похвала. И он запомнил ее на всю жизнь. Каждую свободную минуту он проводил с книгой. Устроится под плоскостью на чехлах, и зашелестели страницы. Товарищи называли его «ходячая энциклопедия». Подробности всех событий, даты, имена исторических личностей — все это он знал и помнил.

В 1958 году стал подумывать об академии. Но уйти на учебу значило оставить полеты. Подал рапорт с просьбой зачислить на заочное отделение. Командование обещало содействовать. Но однажды случилось то, что резко повернуло его судьбу. Его вызвали к замполиту. Вошел. Доложил. В кабинете — посторонние. Рассматривают внимательно, откровенно...

Первый вопрос:

— Как летаете, Хрупов?

Он удивился. Зачем это? Начальство знает, как он летает. Нет, тут что-то не то, просто так с предполетной подготовки перед ночными полетами не вызывают.

— Летаю, как и все, когда в плановую таблицу включают,- попытался отшутиться.

— Летать любите?

Пожал плечами: мол, не любил бы, так не был бы в авиации. И вдруг прямой и неожиданный вопрос:

— А на ракетах летать хотели бы?

«Конечно, хочу», — было в его глазах. А вслух, совершенно неожиданно для себя, сказал:

— Хотеть-то хочу, но смогу ли?

Отборочная комиссия, которая многих не пропустила, ему дала «добро». В Звездный он прибыл в составе первой группы. Вместе с Гагариным, Титовым, Николаевым, Поповичем, Леоновым и другими стал знакомиться с новой материальной частью. Начался долгий и сложный путь учебы и тренировок.

Диплом инженера и звание космонавта — это итог многолетнего и упорного труда, награда за соленый пот.

Если бы в апреле 1961-го его спросили, готов ли он первым шагнуть в космос, он без тени сомнения ответил бы: «Готов!» Эту готовность Евгений пронес через все годы. Он вместе с Алексеем Леоновым готовился к старту «Восхода-2», был дублером.

Хрупов сделал свой шаг к звездам, когда на околоземной орбите сошлись и состыковались в единый комплекс два пилотируемых корабля «Союз-4» и «Союз-5». Два космонавта — Евгений Хрунов и Алексей Елисеев — открыли люк и через открытый космос перешли в другой корабль.

В шутку друзья назвали его космическим почтальоном. И вот почему. Корабль «Союз-4» стартовал утром 14 января. А спустя сутки, 15 января, на орбиту вышел «Союз-5». На борту корабля были свежие газеты, в которых публиковались сообщения ТАСС, репортажи с Байконура. Евгений Хрунов захватил с собой эту почту, а также корреспонденцию для Шаталова. Так и стал первым космическим почтальоном.

Но главное не это. Полет двух «Союзов» (четвертого и пятого) имел большое значение для будущего космонавтики. Был сделан еще один практический шаг на пути создания «эфирных поселений» (так их называл К. Э. Циолковский) — орбитальных комплексов рабочих площадок вне Земли.



'Человечество не останется вечно на Земле...' Памятник К. Э. Циолковскому в Калуге

И снова выступал соленый ног, снова бессонные ночи над учебниками, расчеты, консультации с учеными, поиски... И как итог всего этого — диплом Военно-политической академии имени 13. И. Ленина, которую он заочно окончил с золотой медалью, ученая степень кандидата технических наук.

И снова работа.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
19

«АНТЕЙ»


Георгий Степанович Шонин

Летчик-космонавт СССР, Герой Советского Союза генерал-майор авиации Георгий Степанович Шонин. Родился в 1935 году в городе Роведьки Луганской области. Член КПСС. Совершил полет в космос в 1969 году.

Каждому из нас приходилось излагать свою биографию на листе бумаги. Ему тоже. И всякий раз первая строчка была одна и та же: «Я, Шонин Георгий Степанович, родился 3 августа 1935 года в городе Ровеньки Луганской области...»

А дальше задумывался. Надо писать самое главное. А где оно, это главное, где второстепенное? Несколько дат, несколько слов. Вот и все его жизнеописание. О друзьях в автобиографии не пишут, о сокровенном не рассказывают. Там лишь перечень основных дат, этапов. Коротко, сжато.

И все-таки за этими скупыми строчками скрыт человек. Есть семья, где он рос, школа, где делал первые шаги в мир знаний, авиационное училище, полк, где познавал летное искусство. Ведь все, что было видано, пережито, прочувствовано, и сделало его таким, какой он сейчас. Его глаза смотрят на мир весело и чуть изумленно. Он любит украинские песни, любит бродить по лесу, вслушиваться в его тишину...

...Его детство кончилось в 1941-м. Отец ушел на фронт в первые дни войны. Не из дома, а с далекой стройки. В коротком письме попрощался с женой и детьми. И все... Мать плакала по ночам, уткнувшись в подушку. Фашисты пришли в Балту через месяц после начала войны. Нескончаемый поток беженцев застревал на забитых дорогах. Куда податься, куда идти? Всюду огонь пожарищ, всюду стрельба, ухают взрывы. Гитлеровцы на мотоциклах врезались прямо в колонны людей, давили, хохотали, а то водили автоматными стволами, изрыгающими горячий свинец. Стоны и плач повисали над дорогой, заглушая чужую лающую брань и рокот моторов.

Те, кто начинал войну в июне сорок первого где-то у границы, видели, как много среди первых жертв было женщин и детей, и учились ненавидеть врага, который был бесчеловечен.

Дни оккупации тянулись долго: гулять, играть нельзя. В доме — не крикни, не ступи. У бабушки, которая приютила его с матерью и братишкой, поселился эсэсовец. Худющий, злой, с редкими желтыми зубами. Вечерами он приходил пьяный, ругался, угрожал.

Жора называл его гадом. Произносил это слово громко, отчетливо. Бабушка хваталась за голову: «Убьет он тебя, молчи!» — и старалась быстренько увести мальчика в другую комнату, подальше от беды. А он все время думал, как бы насолить гитлерюге. В комнате, где жил эсэсовец, на подоконнике лежали гранаты. Жора ухитрился утащить несколько штук и спрятать. Гранаты попали в надежные руки. По селу ходила молва о некоем Казанчике. Много хлопот он фашистам доставлял. Взорвался склад, горели автомашины, на площади находили убитых полицаев с запиской на груди: «Смерть гадам!» Ночами фашисты устраивали облавы. Лаяли собаки, громыхали глухие выстрелы. Искали того самого Казанчика.

...И снова гремела канонада. По ночам в небе гудели тяжелые самолеты. Гулкие взрывы, стрельба, обозы на дорогах. Это война катилась в обратную сторону, на запад... Дом, где жили Шонины» стоял на пригорке, почти самый крайний. Далеко видно в низкие окошки. Фашисты ушли, набив мешки всяким добром. Хотели спалить дом, но не успели. Стрельба вдруг стихла, и казалось, что все вымерло вокруг. Жорка садился у окна и, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу, подолгу смотрел на дорогу. Ждал: вот-вот покажутся бойцы в краснозвездных шапках с винтовками в руках. И с ними его отец. Но отец так и не пришел с фронта.

Еще не кончилась война, а в селе открыли школу. Поначалу отметки были не блестящие, все больше тройки. Мать сокрушенно качала головой: «Разве можно так?» Он давал обещания, а утром забывал о них. Мальчишки доставали где-то порох, делали самопалы и бомбы, в полузасыпанном окопе откопали станковый пулемет. Где уж тут уроки учить...

В седьмом классе Жора, как говорят, взялся за ум. Перестал лазить в чужие сады, участвовать в шумных играх в войну. Тот год, сломав привычный бег времени, стал для него началам нового пути. Мать все чаще видела его за книгами и, хотя трудновато было, деньги на покупку новых книжек давала каждый месяц.

Больше других полюбились ему истории про моряков. И родилась мечта о море. Ах как хотелось увидеть это самое море, бороздить его на красивом корабле, часами стоять на капитанском мостике и смотреть в бинокль на тающие в дымке, уходящие вдаль берега»

И вдруг маленькая заметка в газете о наборе в Одесскую спецшколу ВВС.

...На приемной комиссии женщина-врач осмотрела его, повертела из стороны в сторону и тихо, совсем как мать, сказала:

— Ты бы подкормился годочек...

Он чуть не разревелся. Губы дрогнули, брови сошлись у переносицы. Но смолчал. Другие члены приемной комиссии тоже засомневались:

— Хрупковат мальчик, тяжело ему будет. Тогда Жорка вдруг выпалил:

— Я в футбол играю. Женщина-врач спросила мягко, но серьезно:

— Твердо решил?

Насупленный и хмурый, он только пожал плечами в ответ. В этом жесте чувствовалась горделивая уверенность, что все равно он сюда попадет. Его приняли.

Судьба не обидела Георгия. Свела две его мечты воедино. Он стал морским летчиком. Не сразу, конечно. Это только в автобиографии так коротко записано: «Ейское авиационное училище летчиков...»

Когда летал над морем, душа замирала. Никто, наверное, не знал, как ему в эти минуты было хорошо, какое это счастье — чувствовать, что самолет послушен каждому твоему движению. Тогда-то он, наверное, и понял, что полет — это не только гул мотора, не только голубая безграничная высь и земля, плывущая под крылом. Полет — это целый мир, полный счастья, мудрости и волнения, мир, в котором человек ощущает свою силу.

В училище Георгий стал комсомольским вожаком. ЦК ВЛКСМ наградил его Почетной грамотой.

В двадцать один год вручил партийному секретарю заявление. Не потому, что время пришло или решил не отстать от других. В его решении не было колебаний или сомнений. Просто он должен стать под знамя партии коммунистов.

Прошла зима. Потом опять было лето и опять были полеты над морем. Училище стало для Георгия вторым домом. Когда начались экзамены, в аттестационном листе против каждой дисциплины появлялись пятерки.

— На первый разряд тянешь,- говорили товарищи.

Но выпустили его по второму. Перед экзаменами по физподготовке сорвался с перекладины, растянул связки. Рука болела, кулак сожмешь, а он как ватный. Перетянул потуже бинтом. Ему бы пойти к врачу, а он утром пошел сдавать со всеми. Четыре балла в графе по физкультуре и стали причиной второго разряда.

Он и его друг Алик Разумов в числе других выпускников получили назначение на Балтику. Прибыли, представились, устроились с жильем и сразу — за дело. Летать начали с первых дней. Его самолет — серебристый истребитель с огромной цифрой «52». Боевой самолет — боевая учеба. Сначала полеты парами, потом звеном. Мощные турбины будили небо даже тогда, когда землю и море закрывали липкие серые облака.

На Балтике погода неустойчивая. Взлетаешь — видимость до горизонта, а возвращаешься — начинаешь искать «окошко» в хмурой пелене, чтобы проскочить через него на аэродром. Помнится, и он попал однажды в непредвиденные сложные метеоусловия. Командир приказал набрать высоту. В ответ скупое: «Вас понял». Земля запрашивает: «Как дела?» В ответ одно лишь слово: «Нормально». Волновался? Пожалуй, нет. Смотрел на приборы. Да больше и некуда было смотреть — фонарь словно ватой облеплен. Ня земли не видно, ни неба. Самолет будто висит. И вдруг показалось, что он заваливается набок. Защемило сердце. Не завалить машину на крыло, не дать ей клюнуть носом, выдержать курс.

Потом посветлело. И снова серая мгла. Стрелка подошла к одиннадцати тысячам. С земли снова: «Как дела?» В ответ: «Нормально».

Когда истребитель зарулил на стоянку, Георгий не торопился вылезать из кабины. Стянул мокрый шлемофон, расстегнул ворот куртки, а из-под нее пар валит. Жарковато было на высоте, хотя за бортом и минус пятьдесят.

...Семьи военных часто переезжают. Получил приказ — собирай нехитрые пожитки и шагай через параллели и меридианы. Таков закон службы.

Четверо закадычных друзей — Алик Разумов, Леонид Линник, Виктор Качалов и Георгий Шонин — отправились на Север, в Заполярье, в тот суровый край, в котором в годы войны служил знаменитый летчик дважды Герой Советского Союза Сафонов. Там Георгий узнал много других славных имен. Герои войны, они оставались героями и в мирном небе. О них говорили не только как об асах, не знающих преград, но и как о хороших товарищах, готовых всегда прийти на помощь.

В те годы посчастливилось Георгию служить вместе с Юрием Гагариным. Вспоминая ту пору, Юрий Алексеевич рассказывал:

— Он прибыл в соседнюю часть чуть позже. Летали с ним вместе. Но ближе узнал Жору, когда сюда приехал, в Звездный. Он прибыл в числе первых. В обращении прост. Волевой, прямой, честный. Что думает, в себе не таит. Если не нравится, рубит напрямую. Уважают его у нас. Летал хорошо и в простых и в сложных условиях, а случится — другу тяжело, последнюю рубашку отдаст...

Там, на Севере, была у них своя тайна. Обоих вызывали на беседу, обоим предложили испытательную работу. Но предупредили: до поры до времени об этом молчок. И они стали ждать вызова. Первым уехал в Москву Юрий, а вслед за ним и Георгий.

...Прошло время, провожали в полку и Георгия Шонина. Куда? Зачем? Этого почти никто не знал. Недавно куда-то уезжал, потом вернулся назад, а вот теперь снова отъезд. Наверное, навсегда.

Георгий Шонин из числа тех, о ком говорят, что он гагаринского набора. В 1960 году он пришел в Звездный. Пришел, когда такового, собственно, и не было. Только фундамент закладывался. Но подготовка уже началась. Не имея достаточно четкого представления о космосе, все они торопили время. Академик Королев сдерживал:

— Все будете в космосе. Кто-то пробудет в нем сутки, кто-то неделю, кто-то выйдет из корабля в открытое космическое пространство, кто-то смонтирует космическую станцию, кто-то ринется к планетам Солнечной системы. Космос велик, в нем для всех найдется дело...

Первый отряд тренировался, учился, работал. Первый отряд готовился.

Вместе прыгали с парашютом. Вместе летали в самолетах-лабораториях, привыкая к перегрузкам и невесомости. Вместе ездили на завод, где создавались космические корабли, на космодром — место будущих стартов. Вместе учились в академии. Вместе с Юрием Гагариным, Германом Титовым и Евгением Хруновым Шонин получил диплом с отличием. Товарищи его один за другим уходили в космос, он ждал. И вот наконец...

...Идет по городу человек. Шагает по проспектам и площадям. Идет, улыбается, думает. Вот новые дома — светлые, радостные, деревья, чуть тронутые осенью. Кто-то засмеялся рядом — идет пара обнявшись.

Отчего это так хорошо сегодня на душе? Оттого, что похожи проспекты Москвы на улицы будущего. Простор, свет, мигающие неоновые огни. Эти проспекты — как магистрали его жизни. Он добился всего, чего хотел: он летал и будет летать, он работал — впереди еще большие работы, он постиг сложную технику — техника будет еще сложнее. Он космонавт. Его и Валерия Кубасова включили в экипаж «Союза-6». Завтра отъезд на космодром. Скоро полет, трудный и сложный.

...Бьют куранты на Красной площади. Длинная вереница людей у Мавзолея. Он встанет в ее конец и пройдет к Ильичу вместе со всеми. Это не просто традиция. Это потребность. Потребность души.

«Каждый полет советского человека в космос венчает собой огромный творческий труд ученых, конструкторов, инженеров и рабочих — создателей звездных кораблей. Мы счастливы, что нам выдала высокая честь — осуществить новый полет на корабле «Союз-6».

Заверяем Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза и Советское правительство, что возложенные на нас Родиной ответственные задачи мы выполним».

Это его слова перед стартом. А потом над миром звучал его позывной — «Антей». И было что-то символическое в том, что имя древнегреческого героя, черпавшего свои силы от прикосновения к земле, стало его космическим именем.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
20

МИНУТЫ ЖИЗНИ


Валерий Николаевич Кубасов

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, кандидат технических наук Валерий Николаевич Кубасов. Родился в 1935 году в городе Вязники Владимирской области. Член КПСС. Совершил три полета в космос: первый — в 1969 году, второй — в 1975 году, третий — в 1980 году.

«Эфирные поселения» — не просто красивый поэтический термин. Да и придумал его не поэт, а ученый. В нем — идея Циолковского, глубокая и обоснованная.

Как строить сооружения вне Земли? Прежде всего надо знать, как будут протекать в космосе различные технологические процессы, в частности сварка. Испытать сварочную установку «Вулкан» в космических условиях поручили инженеру Валерию Кубасову.

Между защитой дипломного проекта в Московском авиационном институте студентом-выпускником Кубасовым и стартом «Союза-6» пролегли долгие одиннадцать лет. И тем не менее, когда по радио объявили фамилию бортинженера корабля «Союз-6», профессор МАЙ А. Абибов воскликнул:

— Постойте! Постойте! Это тот молодой человек, который на защите дипломного проекта блеснул инженерной эрудицией!

Его работа привлекла пристальное внимание специалистов.

...Мы сидим в профилактории Звездного. Он — напротив. Крепкий, коренастый парень в тренировочном костюме, ладно обтягивающем мускулистое тело. Парень как парень. Совсем обычный. Да и все окружающее кажется прозаическим и совсем не космическим» Лишь голубоватая книжка, которая лежит на столе, говорит о предстоящем: «Бортовой журнал «Союза-6».

— Почему именно МАИ? Почему самолетостроительный факультет, а не другой? — спрашиваю.

Валерий только что закончил медицинское обследование. Еще несколько минут назад он лежал на кушетке, облепленный датчиками, опутанный разноцветной сеткой проводов.

За окном профилактория медленно гаснет неяркий сентябрьский закат. Серая пелена затянула стволы сосен и берез Звездного городка. И только невдалеке еще угадывается силуэт длинного низкого здания, где размещаются лаборатории и кабинеты.

— Это был пятьдесят второй год... — вспоминает он неторопливо. — Тогда казалось, что авиация — венец всех достижений науки и техники. В небо уходили все новые и новые реактивные самолеты. Хотелось приблизиться к размашистому ходу времени, соприкоснуться с техникой века...

...Родился он на древней Владимирщине, в Вязниках, на берегу Клязьмы. С высокого бугра открывалась такая даль, что захватывало дух. За старицами синий лес, внизу неторопливо несла свои воды речка, золотились поля... А, оглянешься назад — деревенская улица, пляшут разновысокие дома, белеют колоколенки, дымятся трубы...

Неподалеку от этих мест знаменитая Мстера, которая и по сей день славится умельцами, расписывающими удивительными узорами шкатулки, деревянные вазы, портсигары... Только его влекло другое. С детства он привыкал к технике. Отец его мог отремонтировать любой механизм, разобрать и собрать сложный узел или агрегат. И всегда около отца Валерий.

Отец работал механиком в пароходстве. Случалось, что и Валерия брал с собой в плавание. Размашисто хлопали по воде колеса, тарахтел движок, и над гладью реки неслись пронзительные гудки. Профессия отца зародила в мальчишке тягу к технике.

Десять классов он закончил с серебряной медалью. Это давало право поступить в любой вуз вне конкурса и без экзаменов. Надо было пройти лишь собеседование. Преподаватель Московского авиационного института А. Д. Родионов задал ему несколько каверзных вопросов. Ответил. Решил одну задачу, другую. Начертил третью проекцию сложной фигуры... Валерия приняли.

Годы учебы летели незаметно: семестры, экзамены, спортивные соревнования (он увлекался лыжами, имел первый спортивный разряд)...

Математика всегда была для него волшебным миром. В формулах он видел не нагромождение цифр и знаков, а поэзию творчества: звучную, логичную, приводящую к удивительным открытиям. За теорией видел практику дня, и не только сегодняшнего, а и того, что впереди. И все-таки весть о запуске первого спутника ошеломила его: «Неужто свершилось?» Это казалось невероятным. Вокруг Земли — спутник! В зарубежных журналах его называли красным лунником, русским чудом, открытием нового века.



...поиграть в бильярд. А. Г. Николаев

Валерий мечтал о своем спутнике. После окончания института его направили на работу в организацию, которая была связана с освоением космоса. Как-то вызвал его руководитель отдела. Беседовали о механике космического полета, баллистике, корректирующих импульсах...

— Если любите математику и механику,- говорил ученый,- дело пойдет. Главное — желание и знания, большие знания. Знания, знания, знания...

Валерий работал и учился. Чем глубже вникал в существо разработок отдела, тем больше убеждался, что вузовских знаний не хватает. Ночи просиживал за книгами по математике и механике.

Наука любит упорных, одержимых людей. Формула за формулой, шаг за шагом. Все ближе цель, ближе победа. Необъятно широк мир: от абстрактных уравнений небесной механики до реальных полетов межпланетных станций. Наброски, расчеты он показывал руководителю, который направлял молодого исследователя, учил критически оценивать результаты своей работы.

Говорят, чтобы стать настоящим ученым, нужно иметь призвание к научно-исследовательской работе, уметь обобщать фактический материал, анализировать, делать выводы, заключения. Короче, нужно жить в науке.

— Ведь для нас работа, которой мы заняты,- сказал как-то Валерий,- не просто профессия, но и страсть, и мука, и счастье. Человеческие победы и поражения в вечной битве с неизвестным...

...Ему довелось работать с академиком С. П. Королевым. В беседе с молодыми специалистами Сергей Павлович завел разговор о бортинженере космического корабля, о том времени, когда на околоземных орбитах рядом с летчиками-космонавтами будут работать ученые разных профессий, монтажники, исследователи. Валерий и сейчас помнит слова конструктора о профессии космонавта. Ученый относил ее к одной из самых мужественных.

— Не мальчишеская горячность, не романтика ради романтики, — говорил Сергей Павлович,- а патриотизм, отвага, скромность, трезвость мгновенного расчета, железная воля, знания, любовь к людям — вот определяющие черты космонавта.

Слушая эти слова, Валерий понимал, что Главный конструктор говорит не о каких-то далеких временах, а о сегодняшнем дне космонавтики.

Наверное, с этого все и началось. Инициативная группа инженеров, а среди них и Валерий Кубасов, подала заявление с просьбой о зачислении в космонавты. В ответ им сказали: «Подождите. Время еще не пришло...»

И они ждали. Ждали и работали. Пожалуй, никогда раньше не казался таким медленным бег времени.

Рассказывая о своей работе, Валерий говорит:

— Ничто не привлекает человека так, как тайны пространства и времени... Понять законы, действующие во Вселенной, понять скрытые тайны природы, научиться их использовать, осознать нашу роль во Вселенной — вот смысл и цель нашего дерзания. Большая наука,- он слегка улыбнулся,- идет по многим дорогам. Одни из них ведут в бесконечность: к звездам и галактикам, другие — в глубины материи...

Он испытатель космических систем, инженер, ученый, летчик-космонавт. И мечтатель... А мечтает он, как признается сам, с карандашом в руках, языком формул и математических символов, за которыми раскрывается удивительный мир космоса.

Мне приходилось встречаться со многими учеными, встречал я и людей, похожих на Валерия. В них за внешней молчаливостью и сдержанностью скрывается страсть, чувствуется воля, без которых трудно представить людей науки. Ведь наука, а тем более космическая, любит упорных, одержимых людей. Опыт за опытом, шаг за шагом, через неудачи и срывы, через большой труд.

Труд... В его семье это слово было священным. Еще в детстве он слышал добрые слова чужих людей об отце и матери: «Кубасовы-люди труда, совестливые, работящие. У Николая Ивановича руки золотые, таких мастеровых поискать надо». Трудолюбивым рос и Валерий.

Одни успевают сделать в жизни больше, другие — меньше. Первым завидуешь: как они умудряются столько успеть? К ним относится и Валерий Кубасов. И все это благодаря большому трудолюбию. Отлично учился в школе. Так же в институте. В его выпускной характеристике написано: «Проявил себя отлично успевающим, способным студентом. Преподаваемые дисциплины изучал систематически и глубоко. Курсовые проекты и домашние задания сдавал всегда в срок. Хорошо зарекомендовал себя во время производственной практики на заводе, где вместе с группой товарищей ему удалось доработать сложную конструкцию и пустить ее в ход...»

Пожалуй, именно тогда, когда он увидел предложенное им в действии, он и ощутил себя инженером, хотя впереди еще был дипломный проект и защита. Дипломную работу делал с упоением. Спроектированные им оригинальные обтекатели и крыло привлекли внимание специалистов. В отзыве о его дипломе значилось: «Дипломант справился с решением сложнейших вопросов, проявив при этом полную самостоятельность».

В нем есть что-то общее с Константином Петровичем Феоктистовым, которого Валерий считает своим наставником и учителем. По его стопам пришел он и в Звездный. Пришел не за известностью и славой — такое чуждо людям из «племени Гагарина». Пришел работать.

Надо было многому научиться. И он учился. На его счету многие десятки часов полетов с инструктором на скоростных реактивных самолетах. А сколько часов тренировок в корабле-тренажере, на специальных стендах, в специальных лабораториях, сколько трудоемких занятий с разной аппаратурой — и чисто земной, и космической! Взять тот же «Вулкан» — сварочную установку, которую он испытывал в космосе...

До отъезда на космодром он старался избегать разговоров о своей предстоящей работе. Дома он не говорил, что скоро его старт. Однажды вернулся с работы сияющий и веселый. Скрыть свое настроение не удалось. Глаза выдавали. Обычно спокойные, они стали озорными.

— Люда, я уеду на некоторое время... В командировку!

Жена не расспрашивала, куда и зачем. Прижала к себе трехлетнюю Катю и тихо сказала:

— Хорошо, я соберу что нужно...

Накануне старта он стоял перед ракетой и, запрокинув голову, долго смотрел на самый ее верх. Лицо ею было спокойным. Прошло немало времени с того дня, когда он вот так же, но только впервые рассматривал ракету на старте. Много событий свершилось за это время. И не только радостных. Было и такое: врачи вынесли свой приговор — списать с летно-космической работы по болезни. Он не мог смириться с этим. Не ради одного полета вышел он на звездную дорогу.

Решил бороться. За свои права, за себя, задело, которое он считал превыше всего. Повторные обследования, анализы, закаливание, минуты страшной горечи и вера в победу.

Он победил.

Потом Валерий Кубасов вошел в состав экипажа, который готовился к совместному советско-американскому полету по программе «Союз» — «Аполлон». 15 июля 1975 года он стартовал второй раз, а в мае 1980-го — третий. Вместе с венгерским космонавтом Фарка-шем Берталаном он работал на «Союзе-36» и орбитальной станции «Салют-6».

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
21

ТРУДОВАЯ ЗАКАЛКА


Анатолий Васильевич Филипченко

Летчик-космонавт СССР, дважды Герои Советского Союза генерал-майор авиации Анатолий Васильевич Филипченко. Родился в 1928 году в деревне Давыдовка Воронежской области. Член КПСС. Совершил два полета в космос: первый — в 1969 году второй — в 1974 году.

Была зима. Морозило. Снег скрипел под ногами. От проходной к административному корпусу Звездного городка шагал офицер. Когда поравнялся с гранитной стеной-обелиском, той самой, на которой золотом высечены даты космических стартов, названия звездных кораблей и имен космонавтов, замедлил шаг, остановился. Тогда в этой своеобразной летописи космоплавания было заполнено только несколько первых страниц. Офицер стоял и читал. Сзади кто-то спросил:

— Гадаете, где напишут ваше имя?

Он обернулся. Хотел промолчать, но, чувствуя, что его чем-то задели, ответил со статью в голосе:

— Интересуюсь, много ли осталось свободного места…

А про себя подумал: «Разве я рвался сюда не для того, чтобы летать?»

Сегодня среди других на одном из мраморных квадратов выбито: «Анатолий Васильевич Филипченко».

В Центр подготовки космонавтов он пришел опытным авиатором: имел звание военного летчика 1-го класса, за плечами свыше полутора тысяч часов налета. Его путь в космос начался примерно в одно время с Владимиром Шаталовым. Их летные судьбы во многом схожи. Они почти одногодки. Оба окончили спецшколы, и оба начали службу в рядах Военно-Воздушных Сил вскоре после Великой Отечественной войны, летали на первых реактивных, потом на сверхзвуковых, всепогодных…

В его руках пребывали штурвалы самолетов многих типов, многих летчиков он научил летать. С годами пришли мастерство и командирская зрелость…



..и снова полеты на самолете-лаборатории. А. В. Филипченко, В. В. Горбатко и В. Н. Волков

Если рассказать о нем языком анкеты, то получится все просто. Родился 28 февраля 1928 года в деревне Давыдовка Воронежской области. Как и все его сверстники, пошел в обычную школу. Затем учился в спецшколе ВВС, закончил Чугуевское летное училище. С 1950 года служил в строевых частях. Сначала был просто летчиком, потом старшим летчиком, командиром звена, заместителем командира эскадрильи, инспектором соединения... Заочно окончил Военно-воздушную академию, ту самую, которая носит теперь имя Юрия Гагарина. Имеет диплом летчика-испытателя.

В 1952 году вступил в ряды Коммунистической партии Советского Союза. В 1956 году женился. В семье Филипченко два сына: Саша и Игорь...

Отец Анатолия, Василий Николаевич, с малолетства гнул спину на помещиков. В 1915-м ушел крестьянский паренек на русско-германский фронт. Пробыл в окопах несколько лет. После Великой Октябрьской революции боролся за установление Советской власти в деревне, организовывал комбеды, был секретарем сельского Совета, воевал с кулачеством. В 1918-м вступил в партию большевиков, по ленинскому призыву ушел на борьбу с Деникиным. После разгрома интервентов и белогвардейцев возглавлял волостной комитет ВКП(б). С тех пор — на партийной работе.

В 1942-м комиссаром саперной части ушел Василий Николаевич на фронт. Вернулся с войны с боевыми наградами и снова за мирный труд.

— Отец был строг,- вспоминает Анатолий. — Строг, но справедлив. Трудно ему приходилось в жизни. И когда я думаю о сложной, прошедшей через три войны его судьбе, отчетливо сознаю: он вправе был требовать, чтобы мы были похожи на тех коммунистов и комсомольцев, которые первыми поднимались в атаку. И не только в бою с врагом, но и в битве за человека...

Мать Анатолия, Акулина Михайловна, до революции тоже батрачила. При Советской власти окончила рабфак, учительствовала...

Пятеро ребятишек осталось на руках Акулины Михайловны, когда началась война. Муж и старшая дочь ушли в действующую армию. Одеть, обуть, накормить... А тут фашисты подступают к родным местам, в дом попала вражеская бомба, надо бежать, уходить с обжитых мест...

Много хлебнули горя. Чтобы как-то помочь матери, Анатолий тринадцатилетним мальчишкой поступил учеником на Острогожский механический завод, выучился на токаря. Первая самостоятельно выточенная деталь, первая выполненная норма, первая принесенная домой зарплата... В залатанной рубашке, в ватнике с чужого плеча да разбитых башмаках бегал полуголодным на завод. Там плечом к плечу со взрослыми стоял у станка. Однажды придумал приспособление, которое облегчало работу и позволяло больше сделать за смену. К нему подходили старики, присматривались. «Молодец, здорово сообразил, надо начальство позвать».

— Кто подсказал тебе эту мысль? — спросил его начальник цеха.

— Сам придумал,- опустил он глаза. — Ведь надо...

Труд в семье Филипченко был в большом почете. «Полезное дело всегда впрок», — любил повторять отец. Честное, добросовестное отношение к любому делу он постоянно прививал детям.

В военные годы ребятам его года рождения выпала разная и вместе с тем одна и та же судьба. Юный разведчик Костя Феоктистов в действующей армии, ненавидящий оккупантов паренек из захваченного фашистами украинского села Павел Попович, рабочий тылового города Анатолий Филипченко — все они мужали раньше времени.

Анатолий много читал. Все, что попадало под руку. Но с особым упоением зачитывался Гайдаром и Островским. Библиотечную «Как закалялась сталь» не сдавал, несмотря на контрольные сроки. Прочитал раз, потом второй. Его тревожила и восхищала судьба Павки Корчагина. По нескольку раз перечитывал и рассказы о летчиках.

Случалось, увидит в небе самолет. Остановится. Долго стоит и смотрит. Наверное, тогда и пришла мысль об авиационной спецшколе.

Спустя несколько лет командир авиационного полка в аттестации на лейтенанта Филипченко А. В. писал: «Трудолюбив, по характеру спокоен, летает отлично, материальную часть знает, стрельбы выполняет только с высокими оценками, среди летчиков пользуется уважением и авторитетом. Избран членом партийного бюро части...»

Менялись места службы, менялись наименования и номера частей, в которых довелось служить Анатолию, но неизменным оставался характер летчика. Напористость, неотступность в начатом деле, спокойствие и скромность в самых различных обстоятельствах, стремление к совершенству — вот те черты, которые привели его в отряд космонавтов, которые свойственны ему и сейчас. Есть документы, характеризующие Филипченко, подписанные Юрием Гагариным. И в каждом из них неизменно отмечаются волевые качества летчика, его партийная принципиальность, трудолюбие.

В документах не расписаны подробности службы, отдельные случаи, нет в них настроения человека, его переживаний. Я напомню лишь один эпизод из его жизни.

...Это было еще в ту пору, когда самолеты-перехватчики только появились в частях. Анатолию было поручено облетать эту машину. Он долго знакомился с ее «характером», «обживая» ее на разных режимах. Как-то пришлось лететь ночью за инструктора. Он почувствовал, как машину повело в сторону. Взглянув на приборы, увидел, что не работает правый двигатель. Высотомер показывал тысячу метров.

Их было двое в самолете. Филипченко — старший. Он и принял решение.

— Будем садиться, как обычно! — Предупредил, что берет управление на себя. Ногой удерживал самолет от разворота, соображая, что же произошло. В подобные ситуации он раньше не попадал. Пилотировать самолет с одним работающим двигателем не приходилось даже днем. А тут ночь.

Машину тянуло вправо. Летчик удерживал ее как мог, впившись глазами в приборы. Нет, он не думал об опасности. Он знал одно: самолет нужно привести на аэродром и посадить. Нужно! Только тогда инженеры смогут разобраться в причинах случившегося и предотвратить повторение подобного в будущем.

Филипченко доложил руководителю полетов о сложившейся ситуации. С земли посоветовали:

— Попытайтесь запустить двигатель.

Двигатель не запускался. Летчик пытался найти ответ на вопросы: «Почему это произошло? Как исправить положение? Как сохранить машину?»

— Буду садиться на одном двигателе,- прозвучал голос в динамиках на стартовом командном пункте.

Вслед за этим он услышал, как руководитель полетов приказал всем, кто находился в воздухе, прекратить радиообмен, чтобы не мешать посадке Филипченко.

Медлить нельзя. Но и поспешность тоже может кончиться трагически. Если попытаться резким креном выровнять самолет, он может сорваться в штопор. Поэтому он попробовал запустить двигатель еще раз, потом еще... Одной рукой удерживать ручку было трудно. Самолет то кидало из стороны в сторону, то вдруг начинало трясти как в лихорадке. В глазах мелькали стрелки приборов, россыпь звезд, далекие огоньки земли. От напряжения стучало в висках, дышать было тяжело. Он старался не потерять высоты и шел на дальний привод на уровне тысячи метров, до боли вглядываясь в проплывающие внизу точки огней. Впереди показалась яркая лента посадочной полосы.

«Хорошо идете!» — ободряюще басит руководитель полетов. Филипченко продолжал удерживать машину от разворота и планировать на полосу. Все замерли на старте. «Трудную ты взял на себя задачу, Толя!»

Еще мгновение... Сели.

В Звездном он встретил человека, который когда-то проверял его в полете. Вспомнился один из ночных перехватов. В кабине двое: Филипченко и инспектор. Взлетели. Набрали высоту. Вышли в район поиска цели. Земля передала команды на борт. Анатолий действовал спокойно, четко, обстоятельно докладывал о своих действиях. Цель маневрировала. Ночные сумерки затрудняли работу перехватчика, но он находил правильные решения. Боевой разворот, стремительная атака...

Когда на земле проводили разбор полета, Филипченко получил высокую оценку. Потом поверяющий улетел в другую часть. Но дела еще не раз сводили их вместе. Однажды поверяющего — им был Владимир Шаталов — попросили назвать летчиков, достойных стать кандидатами в космонавты. Он, не раздумывая, назвал Анатолия Филипченко.

Многое можно рассказать о том, как готовился Анатолий к своему первому старту, как трудился все эти годы, как тщательно отрабатывал на тренажерах каждый элемент предстоящего полета, как помогал товарищам по экипажу. Во всем этом проявилась трудовая закалка, высокая требовательность к себе и другим, выдержка командира «Союза-7».

Как-то мне довелось встретить в Звездном городке группу космонавтов, оживленно обсуждавших какую-то проблему. Их было пятеро: Анатолий Филипченко, Николай Рукавишников и трое американцев — А. Бин, Дж. Лаусма и Р. Эванс. Это два дублирующих экипажа, принимавшие участие в подготовке к совместному полету «Союза» и «Аполлона».

А потом был декабрь 1974 года. Со стартовой площадки Байконура ушел в космический рейс корабль «Союз-16». Пилотировал его Анатолий Филипченко, бортинженером был Николай Рукавишников. Это был испытательный полет модернизированного советского космического корабля, готовившегося к совместному полету с американским «Аполлоном». Шесть суток, 144 часа, продолжались испытания нового стыковочного агрегата в реальных условиях космоса, новой системы жизнеобеспечения, новых радиотехнических устройств... Экипаж корабля во главе с Анатолием Филипченко успешно справился с этим заданием.

Сейчас он генерал-майор авиации, работает в Центре подготовки космонавтов имени Ю. А. Гагарина.

Побелевшие от натуги пальцы отпустили ручку управления. Откинут фонарь, ночная прохлада ласкает лицо...

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
22

ПОКА БЬЕТСЯ СЕРДЦЕ


Владислав Николаевич Волков

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, инженер Владислав Николаевич Волков. Родился в 1935 году в Москве. Член КПСС. Совершил два полета в космос: первый — в 1969 году, второй — в 1971 году.

Я хочу рассказать о человеке хотя и трагической, но счастливой судьбы, который умел брать от жизни и отдавать ей только полной мерой. Я хочу рассказать о человеке, для которого космические полеты стали единственно необходимым делом всей его жизни, хотя продолжительность ее насчитывала всего тридцать пять лет.

...Когда речь заходит о Вадиме Волкове (так его чаще называли товарищи из Звездного), мне вспоминаются его слова о профессии космонавта.

Как-то я услышал разговор двух школьников, а дети всегда прямодушнее и доверчивее взрослых,- говорил Вадим. — Один из них сказал другому после встречи с космонавтами: «Подумаешь, слетал в космос! Два дня — и уже герой!» А ведь за этими двумя днями стоит вся жизнь, которую мы прожили! — продолжал Вадим. — Готовимся мы очень долго. Много нелегких шагов приходится отмерить по земле, прежде чем сделать тот, хотя бы один, в небо. Но мы шагаем. Да, бывает сложно. Да, бывает трудно. Порой кажется, невыносимо трудно... Но тысячу раз прав мой коллега и товарищ Алексей Елисеев, когда говорит: «Именно потому, что трудна наша профессия, именно потому, что сложна,- именно поэтому мы ее выбрали. И служим ей».

Так говорил Вадим Волков. И еще мне всегда вспоминается его ответ на вопрос: «Каким вы себе представляете настоящего человека?» Он сказал просто и очень искренне: «По-моему, это человек и физически крепкий, и способный, и целеустремленный, и тактичный... Понимаете, очень много таких компонентов, которые входят в характеристику настоящего, гармонично развитого человека. Своего сына я хочу сделать, во-первых, порядочным человеком. Хочу, чтобы он был культурным, здоровым, любящим людей. Все остальное, я думаю, приложится».

Не могу вспомнить дату первой встречи с ним. Но помню, что было по-летнему тепло. У входа в административный корпус Звездного стояла группа молодых людей. Один из них привлек мое внимание своей внешностью. Широк в плечах, красивую голову держит прямо. В лучистых глазах задорные огоньки. Он появился в Звездном с новым пополнением.

Познакомившись с ним ближе, я понял, что человек он незаурядный. Внешне всегда спокоен, но за этим спокойствием скрывается неукротимая натура. Он любит песню, хорошую шутку и риск. Может часами просиживать за этюдником или терпеливо подбирать понравившуюся ему мелодию. Его рукам послушны теннисная ракетка и хоккейная клюшка, а пальцам — струны гитары. Поначалу он может показаться эдаким озорным храбрецом, любителем острых ощущений. Но это обманчиво.

Началось все со школы, с упрямого «буду» и «добьюсь». На первых порах по мелочам: «Обязательно забью сегодня гол в ворота седьмого «Б»... В этой четверти троек не будет... Научусь играть на гитаре...» Потом с той же горячностью брался за дела посложнее и посерьезнее. Он сформулировал свой главный принцип: «Бесконечно работать, искать полезное во всем, не отступать перед трудностями». Отец и мать Вадима работали в свое время в авиационной промышленности в области самолетостроения. Их увлеченность, видимо, передалась и сыну. Он мечтал стать испытателем. Конечно, самых новых самолетов. Но летчиком стал не сразу. Так посоветовал дядя — брат матери Петр Михайлович Котов. Он был для Вадима авторитетом. Причин этому было много. Войну прошел, на разных самолетах летал, в какие только переделки не попадал! Не случайно вся грудь в орденах и медалях.

— Летать — дело немудреное,- говорил дядя. — Хорошо летать — это посложнее. А вот испытателем стать — совсем не просто. Прежде надо познать науку. И не одну, а разные. Без них станешь воздушным извозчиком, а не летчиком-испытателем...

Все вроде бы правильно, логично, резонно было в рассуждениях дяди. Но попробуй в семнадцать лет отказаться от заветной мечты, отложить ее на неопределенное время. Жили они неподалеку от Тушино, где каждый день взлетали и садились самолеты, плыли по небу разноцветные парашютные купола, где каждый мальчишка грезил о небе. Сосед, работавший и летавший с самим Чкаловым, рассказывал Вадиму интереснейшие истории о людях пятого океана, о работе конструкторов.

Вадим поступил в Московский авиационный институт. Факультет выбрал один из самых трудных. Учеба требовала большого напряжения, и о полетах пришлось забыть. После окончания института его направили на работу в конструкторское бюро. Что это были за годы? Пожалуй, лучше всего на этот вопрос ответят странички из его дневника:

«Если я скажу, что молодежь — самая потенциальная часть человечества, я ничего не открою, хотя, разумеется, буду прав. Если я стану утверждать, что для самоутверждения в этой роли молодым непременно необходимо дерзание,- тоже ничего нового не сообщу, хотя никто меня не упрекнет в натяжке или тем более полуправде. А мужество, для того чтобы дерзать, должно присутствовать в человеке? Непременно. А раскованность мышления? А труд? Порой каторжный, когда в сутках, кажется, не 24, а только 2,5 часа? А риск? Риск, доходящий до дерзости, до самой последней грани, когда вдруг озаряет тебя абсолютная, ненужная, особенно в эту минуту, ясность, что тебе не донести свою ношу? Нет, не потому, что не хватит сил. У тебя не хватит времени. Ты просто не успеешь. Твои звездные часы не перпетуум-мобиле. Они встанут. Когда-то они должны остановиться, черт побери! Часы твоей жизни. Но не время вообще. Ведь будут другие...

Так будет ли тебе достаточно всех этих приобретений — мужества, дерзания, полета мысли, риска — для сознания того, что надо продолжать идти? Будет ли у тебя достаточно уверенности в том, что другие пойдут по твоим стопам? Убеждения, что звездные часы человечества будут работать без тебя и потом?

Только когда все эти «движители» придут на помощь (а заставить их работать — твой удел), человек может быть спокоен, что он состоялся как личность».

Работая инженером, Владислав поступил в подмосковный аэроклуб. Нелегко совмещать серьезную и ответственную работу, постоянные и порой долгие командировки с занятиями в клубе, колесить на всех видах городского и загородного транспорта ради одного-двух учебных полетов. Но он привык доводить начатое дело до конца. Так было и с аэроклубом. Он не пропускал ничего, что могло быть полезно для его будущей работы. Как-то после полета на поршневом «яке», выполнив упражнение «под шторкой», сказал инструктору:

— Буду летать и на реактивных. Буду!

Он многому учился у отца. Николай Григорьевич по призванию и по профессии инженер. Точнее, авиационный инженер. Мальчишкой пешком пришел в Москву из Рязани. Работал и учился, учился и работал. Человек беспокойной души. Конструкторские бюро, заводы, частые командировки, короткие часы дома. И у Вадима не было друга лучше, чем отец.

«Усилием воли можно организовать себя, подавить страх, приучить себя к честности, бескорыстно и с полной отдачей выполнять работу, связанную с определенной опасностью». Так учил отец. Так поступал Вадим.

— Отец,- говорил он, и глаза его теплели,- современный во всем человек. Он хорошо рисует, любит музыку. С ним можно говорить и спорить обо всем: о спутниках и футбольном первенстве, последнем романе Быкова и театре на Таганке... Честное слово, было бы здорово, если бы я и брат обладали хотя бы половиной тех качеств и знаний, которые имеет отец. К тому же он пишет. И мне тоже хочется написать когда-нибудь книгу... О нашем времени, его людях, об отце...

Забегая вперед, скажу, что он написал такую книгу. Называется она «Шагаем в небо». Союз журналистов СССР присудил ее автору премию 1971 года и диплом лауреата. Работу над книгой Вадим считал поручением комсомола. Адресовал ее тем молодым, которым желал высокого неба.

Сложен и труден путь в неизведанное. И на этом пути бывают не только удачи.

Космонавту нужны сила, закалка, крепкое здоровье. И Вадим взялся за спорт. Играл в футбол, хоккей, ручной мяч, занимался легкой атлетикой, боксом... Несмотря на острую нехватку времени, он поступил в школу тренеров. Мечтал вывести свою команду в число лидеров. Вечерами ездил на другой конец города, домой возвращался поздно. И когда жена выговаривала ему за то, что он не думает о доме, о сыне, он сгребал Володьку в охапку и весело говорил:

— Пусть растет как хочет. Только чтобы учился хорошо, в люди выходил...

Свою затею Вадим скрывал. Товарищи по работе не беспокоили его расспросами. Они знали: не такой Волков человек, чтобы надолго замкнуться. Если молчит, хмурится,- значит, сам ищет выход из какого-то положения.

— Дался тебе этот хоккей! — ворчала Людмила, глядя на его обветренное лицо. — Подумать только! Который год, и все хоккей, хоккей!.. Занялся бы чем другим.

— Ну, ладно,- говорил Вадим и перемигивался с отцом. — Обещаю: вытащим ребят в класс «Б» — брошу хоккей.

Но его перевели на более сложную работу, и хоккей пришлось оставить. Времени на все уже не хватало.

Была мечта — испытывать космические корабли. И вот он подает заявление с просьбой зачислить в отряд космонавтов.

Отказали. Но он был настойчив в достижении цели. И добился своего. После первого космического полета Вадим писал товарищам: «Отсчет времени люди ведут по каким-то своим вехам. Эти вехи жизненного пути становятся началом поворота или стремительного подъема. Моя веха — 11 мая 1964 года. День, когда меня вместе с другими, кто изъявил желание лететь в космос, вызвали к С. П. Королеву...»

...Тренировки на специальных стендах и установках, прыжки с парашютом на землю и на воду, изучение космической техники, правил ее эксплуатации, государственные экзамены... Он понимал, что право на участие в космическом полете дает безупречное выполнение всех без исключения пунктов сложной программы подготовки.

В октябре 1969 года в составе экипажа «Союз-7» он участвовал в групповом космическом полете, выполняя обязанности бортинженера.

«Расчетная точка нашей посадки в 155 километрах северо-западнее города Караганды. Наш космический адрес, который совсем недавно звучал примерно так: Вселенная, область — Околоземная, город — Орбита, дом — корабль «Союз-7», теперь называется снова одним словом — Земля.

А надо мной — небо... Смотрю на него. Оно закрыто плотными облаками. Даже не верится: неужели мы были в космосе? Все так быстро кончилось. Как будто и не было нескольких лет напряженной подготовки и не было этих пяти суток космического полета...» Это он писал после возвращения.

Короткий отдых — и снова дела, общественные и производственные. По заданию ЦК комсомола он много ездил по стране, бывал на ударных комсомольских стройках Дальнего Востока, на республиканских съездах и молодежных конференциях, выступал с докладами об исследовании космоса.

— Как ты оцениваешь космическую работу последних лет? — спросили его друзья-журналисты.

— Если коротко, то космические исследования прошедших лет — это непрерывное усложнение самих полетов и проводимых в них экспериментов, это важный процесс рождения принципиально новых научных решений, идей, методов познания. В строго продуманном освоении Вселенной отчетливо виден советский стиль решения крупнейших научно-технических проблем...

19 апреля 1971 года начался новый этап в освоении космоса — состоялся запуск на орбиту спутника Земли орбитальной станции «Салют». Вслед за этим в космос должны были стартовать два пилотируемых корабля: первый — «Союз-10» — для опробования стыковочных узлов и систем, второй — «Союз-11» — доставить на борт станции экипаж исследователей.



Пресс-конференция перед стартом... Экипаж 'Союза-11': В. Н. Волков, Г. Т. Добровольский и В. И. Пацаев. 1971 г.

Когда Государственная комиссия утвердила экипаж «Союза-11», на космодроме шутили: «Везет «Красной звезде», второй раз командирует своего специального корреспондента в космос» (в первый свой полет Владислав Волков уходил с командировочным предписанием и корреспондентским билетом нашей редакции).

Более полутора лет прошло после его первого старта. Много это или мало? Судя по тому, как увлеченно и страстно он говорил о предстоящей работе, ему этот перерыв казался долгим.

Программа полета космического комплекса «Салют» — «Союз», создание первой в мире пилотируемой орбитальной научной станции имели огромное значение для космонавтики: они открывали путь большому будущему, новому направлению в разработке пилотируемых космических аппаратов и в космических исследованиях. Члены экипажа «Салюта» понимали это и работали с особым упоением. И там, на орбите, Владислав Волков вел дневник.

«13.VI. Начались 8-е сутки полета. 887-й виток. Проводил наблюдения звездного неба...»

«19.VI. Приступил к дежурству. Наверное, я буду первым, кому посчастливится увидеть на счетчике витков цифру 1000...»

«23.VI. 17.00. Свободного времени почти нет. Земля опять поменяла наш распорядок дня...»

«26.VI. 1.00. Пошли 21-е сутки полета... Сегодня мне удалось обнаружить скопление нескольких циклонов...»

Более двадцати трех суток провели на орбите Г. Добровольский, В. Волков и В. Пацаев. Их работа восхищала: долгожители первого «звездного дома» трудились самозабвенно. Их подвиг стал символом воли и смелости, мужества и отваги, примером дерзновеннейших деяний советского человека. Они доказали, что в космосе можно жить и работать долгое время.

Завершен почти месячный цикл. Собраны вещи, дневники, записи наблюдений, фото- и кинопленки. Экипаж перешел в транспортный корабль... Потом случилось непредвиденное. Они погибли при возвращении на Землю, выполнив сложное и ответственное задание.

Когда Красная площадь провожала героев в последний путь, когда все радиостанции страны передавали Указ Президиума Верховного Совета СССР о награждении Владислава Николаевича Волкова второй Золотой Звездой Героя Советского Союза, у нас, его товарищей, у всех, кто знал его по работе или был просто знаком с ним, было не только чувство глубокой душевной скорби. Было и останется навеки чувство высокой гордости за этого замечательного человека, коммуниста.

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
23

ГОРСТЬ РОДНОЙ ЗЕМЛИ


Виктор Васильевич Горбатко

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза полковник Виктор Васильевич Горбатко. Родился в 1934 году в поселке Венцы-Заря Краснодарского края. Член КПСС. Совершил три полета в космос: первый — в 1969 году, второй — в 1977 году, третий — в 1980 году.

«Союз-7» плыл над планетой. За иллюминаторами густела чернота космоса и раздражающе ярко горели немигающие неподвижные звезды. Зоркие глаза высматривали в этом нескончаемом хороводе огоньков два, которые должны были перемещаться в левом углу неба.

— Командир, вижу! — Виктор Горбатко еще ближе прильнул к стеклу.

Три корабля сходились в заданном районе космоса...

...Тот, кто на борту «Союза-7» выполнял обязанности инженера-исследователя, родом с Кубани. Кубанским казаком называют его в Звездном. Детство Виктора Горбатко прошло в тех местах, где расположен известный в стране конный завод «Восход». Хорошо помнятся табуны скакунов на зеленых выпасах, дробный стук копыт, звонкое ржание, развевающиеся на ветру гривы, когда гонят коней по бескрайней степи. Помнятся полевые манежи, объездка молодняка, праздничные состязания, вольтижировка, конкур-ип-пики...

В семье ветеринарного фельдшера Василия Павловича и Матрены Александровны Горбатко пятеро детей. Виктор — младший из двух братьев. Рос, как и все его сверстники, чьи отцы и матери работали в колхозе и на конном заводе. Привычный бег времени сломала война. Учиться пришлось по букварю, в котором было чуть больше пяти страниц — остальные не пропустила гитлеровская военная цензура. Слова Родина, Ленин, партия, комсомол вычеркивались злобствующими фашистами.

Помнятся уроки в холодной, нетопленой школе, первые слова, выводимые на клочках оберточной бумаги замерзшими пальцами, и полные оптимизма и веры в победу рассказы учительницы Надежды Ивановны Карауловой. Она рассказывала голодным и озябшим мальчишкам и девчонкам об Ильиче, читала припрятанную книжку «Мальчик из Уржума», учила честности и правдивости.

Вернувшись с фронта инвалидом, отец Виктора опять стал работать на конном заводе. Мать хозяйничала по дому, присматривала за ребятишками. Еще с детства Виктор привык к тяжелой крестьянской работе: пахал, гонял лошадей в ночное, помогал взрослым и поле. За работу на уборке урожая в совхозе крайком комсомола наградил его Почетной грамотой.

Стал заниматься в театральном кружке. Когда ставили «Молодую гвардию», Виктору поручили роль Сергея Тюленина. Играя, он стремился показать, каким смелым и мужественным был комсомолец Тюленин. Роль Любы Шевцовой исполняла Валя Ордынская. Потом она станет его женой.

Учился Виктор старательно. Было интересно узнавать каждый день новое, проникать в тайны законов физики, в структуру химических элементов, узнавать прошлое и настоящее Земли и других планет... Но кем он будет, решить долго не мог. Другие ребята строили планы, мечтали разъехаться в разные концы страны. «Моряков» манили Ленинград и Севастополь, «горняки» настраивались на Донецк, «историки» и «биологи» грезили о МГУ, а «летчики» — о знаменитой Каче...

Когда же поманило его небо? Наверное, с того дня, когда он увидел, как наши краснозвездные ястребки вели трудный воздушный бой с численно превосходящим противником. Виктор, затаив дыхание, следил за стремительными атаками наших бесстрашных летчиков.

Вот задымил и пошел к земле один фашистский самолет, второй, третий... Но подбит и один наш самолет, чертит дымным хвостом небо...

Долго еще звенели в ушах свистящий голос моторов и сухой треск стрельбы. Вспыхивали и гасли огоньки в опрокинувшемся высоком небе. Закрыв глаза, представлял, что он там, в боевом строю краснозвездных истребителей, в кабине самолета. «Стать бы таким смелым и сильным...»

Это запомнилось на всю жизнь. Запомнились и рассказы старшего брата Бориса, военного летчика. У старшей сестры Елены муж тоже был летчиком. Возможно, это и повлияло на выбор профессии Виктором. После окончания десятилетки он поступил в авиационную школу первоначального обучения, потом в Батайское военное училище летчиков...

Первый полет с инструктором вспоминается как сон. Машина, казалось, долго бежала, вздрагивала и вдруг повисла над самым оврагом. «Ну, все! — сжалось сердце. — Сейчас начнем падать».

Но самолет не упал. Уменьшились в размерах дома и деревьяг стала узкой извилистая полоска реки, ветер подбрасывал машину, словно пушинку. Потом были зона, полет с креном, развороты, посадка...

Ночью накануне первого самостоятельного полета Виктор спал плохо. Нет, не от волнения, что не сумеет вести самолет. Оттого, что время текло в эту ночь удивительно медленно. Курсантская кровать вдруг показалась неудобной и скрипучей, а одеяло колючим...

Словом, проснулся раньше других, долго растирал тело мокрым полотенцем, причесывался и с нетерпением ждал сигнала «Подъем».

Взлет, круг, посадка... Взлет, круг, посадка. А потом объятия товарищей, хлопки по плечу, спине, крепкие рукопожатия, радостные возгласы, поздравления...

Виновник торжества старался держаться солидно, о самом полете говорил с некоторой наигранной небрежностью, неторопливо вытаскивал из кармана пачку «Казбека» и угощал всех. В «первоначалке» ребята не курили, а просто баловались, но «вылетная» пачка хороших папирос считалась своего рода традицией.

...Небо заставило повзрослеть. Полгода назад они были мальчишками-школьниками, а сейчас — курсанты-летчики. Как изменил этот небольшой срок людей! Ребята возмужали, узнали цену настоящей дружбе, стали серьезнее.

Через год — училище. Виктор писал домой:

«Мы стали настоящими летчиками и летаем по-настоящему, на реактивных! Вот бы посмотрел Борис... Завтра снова летать. Встаем рано, в 5 утра. А сейчас... Ого! Стрелки пошли на второй круг. Я счастлив, что попал сюда. Инструктор — лейтенант Баскаков — отличный летчик и человек симпатичный. Правда, характер у него особенный: на земле вежливый, слова «черт» не скажет, но только взлетим — сейчас же начинает ворчать. Когда садимся, думаешь, сейчас начнется разнос, а он спокойно разбирает полет...»

— Нет, ничего героического в моей летной практике не было. Никаких необыкновенных случаев, ярких эпизодов, когда пришлось бы рисковать жизнью. Все складывалось гораздо проще, обыденнее, чем мечталось на школьной скамье, и труднее именно своей повседневностью,- так говорит он сам, то ли по скромности, присущей ему, то ли потому, что летчики вообще не любят говорить о себе. Но рассказать он мог бы о многом.

...Шли полеты в сложных погодных условиях. Летчик-истребитель Виктор Горбатко и его ведомый получили задачу пробить облака и собраться за ними. Взлетели. Набирая высоту, оба истребителя в плотной облачности пошли вверх параллельными курсами. Вскоре верхняя кромка осталась позади, и на остеклении кабин весело заиграли солнечные блики. Пара прошла по маршруту, выполнила задание и разошлась.

Погода между тем ухудшилась. Экипажам, которые оставались на земле, полеты отменили. Виктор, усомнившись в правильности показаний радиокомпаса, повел самолет по гиромагнитному компасу. Но и этот прибор не давал четких показаний. Что делать? Попытался восстановить положение самолета относительно курса посадки, но тщетно. Вот-вот должна была загореться сигнальная лампочка аварийного остатка топлива.

Неожиданно в разрывах облаков Виктор увидел город, блеснуло железнодорожное полотно. Этого было достаточно, чтобы определить положение самолета. Понял, что, отклонившись от аэродрома вправо, вышел на точку с обратным посадочным курсом. Бросив взгляд на угрожающий красный сигнал лампочки, летчик запросил посадку с ходу.

— Садитесь,- ответил руководитель полетов.

Виктор учел поправку на ветер, проверил показания указателя скорости и высотомера и плавно убрал обороты двигателя...

Офицеры, которые были на старте в тот день, молча пожали ему руку, покачали головами и только произнесли коротко: «Да-а...»

В Звездный пришел с первым набором. Диплом инженера он защитил в академии Жуковского. Вместе с Хруновым был дублером у Алексея Леонова, потом дублировал инженера-исследователя в экипаже «Союз-5».

Случается, что мы, журналисты, меняем на время свою профессию. Один становится на недельку таксистом, другой — продавцом, третий — пожарником, четвертый — строителем... Потом все возвращаются к своему основному занятию, обогащенные впечатлениями, встречами, знакомствами. Так постигается «изнутри» то, о чем предстоит написать, рассказать читателю. Мне тоже доводилось менять профессию: я тренировался вместе с ребятами из Звездного, просиживая долгие часы на тренажерах, летал на астроориентацию, прыгал с парашютом, участвовал в испытаниях космической техники. Частенько рядом со мной был Виктор Горбатко — сосредоточенный, не знающий усталости, строгий к себе и всегда готовый прийти на помощь другим.

Тогда он готовился к полету на «Союзе-7». Готовился упорно. Он ждал дня своего старта, как спортсмен ждет выстрела, дающего начало бегу. Выстрел этот прозвучал 12 октября 1969 года в 13 часов 45 минут по московскому времени.

Когда корабль вышел на орбиту, он прильнул к иллюминатору. Бело-голубая Земля поразила своей красотой. Отчетливо были видны города, лесные массивы, горы. Хорошо различались озера, реки и вспаханные поля. А где его родные места? Кубань, родной завод? Потом Землю затянули облака, и стало казаться, что смотришь с нее на небо...

Размышления прервал голос командира:

— Включай систему ручной ориентировки. Будем работать по программе...

Когда начался многосуточный рейс «Салюта», Виктор дежурил на пункте управления, вел переговоры с экипажем орбитальной станции, передавал на борт уточнения по программе работ.

— Трудно ребятам без запаха земли,- обронил он однажды задумчиво. — Трудно...

— А, разве земля пахнет?

— Еще как! Когда «Союз-семь» приземлился и открыли люк, я сразу почувствовал этот неповторимый запах... Каких бы вершин ни достиг человек, как бы далеко ни уходили его космические маршруты, он, как и в старину, отправляясь вдаль, всегда захватит с собой горсть родной земли.

— А, ты брал? — спросил я.

— Брал...

Брал он горсть родной земли и на борт корабля «Союз-24», на котором стартовал зимним днем 1977 года. Задание было сложным: состыковать корабль с «Салютом-5», перейти на станцию и среди прочих экспериментов и исследований «сменить атмосферу на орбитальном комплексе». Такое проводилось впервые.

— Признаюсь, мы здорово волновались,- рассказывал Владимир Шаталов,- когда выдали на борт команду о начале эксперимента. Юрий Глазков по сигналу Земли открыл соответствующий клапан, и мы услышали, как вакуум космоса стал с шипением высасывать воздух из станции. Но на другом ее конце уверенно и четко работал Виктор Горбатко. И воздух, выпущенный им из баллонов, невидимой стеной двинулся по отсекам. Он не давал снизиться давлению ниже допустимого уровня...

Более двух недель работали двое на «Салюте-5», и все это время была с ними горсть родной земли.

А потом — третий старт. Виктор был командиром международного экипажа и вместе с вьетнамским космонавтом Фам Туаном пилотировал «Союз-37», выполнял научные исследования на «Салюте-6».

Online Orionid

  • Moderator
  • *****
  • Wiadomości: 14960
  • Very easy - Harrison Schmitt
24

ЛИСТАЯ РАССВЕТЫ...


Виталий Иванович Севастьянов

Летчик-космонавт СССР, дважды Герой Советского Союза, кандидат технических наук Виталий Иванович Севастьянов.Родился в 1935 году в городе Красноуральске Свердловской области. Член КПСС. Совершил два полета в космос: первый — в 1970 году, второй — в 1975 году.

«Перед стартом в космос мне запомнились глаза людей. Я проснулся — на меня смотрел врач. Смотрел уже не так, как вчера. И девушка, подававшая ужин, хотя смотрела так же приветливо, как всегда, и все-таки не так. Я заметил волнение и в глазах дублеров. Надевают датчики. Врачи, уже в сотый раз выполняющие эту операцию, временами вдруг останавливаются и смотрят на меня и Андрияна.

В их глазах — волнение. Едем на старт. Рапорт. Прощания. Опять глаза. Глаза Главного конструктора, дублеров, друзей... Необычные глаза. За мужской деловой строгостью чувствую теплоту, острее чувствую характер каждого. Один грубее, чем обычно, похлопывает по плечу и говорит резче. У другого мягче голос, напоминает о встрече на Земле, а встреча еще не скоро. Лифт. И вот тут вспомнил Гагарина, утро 12 апреля 11961 года...

О чем же он думал тогда? Наверное, он видел такие же глаза, тоже чувствовал теплоту провожающих...»

Так рассказал Виталий Севастьянов о своих предстартовых минутах. Рассказал после того, как пробыл на орбите 18 суток, доказав, что более чем двухнедельный полет в космосе, более чем двухнедельная работа в условиях невесомости — не предел для человека.

Виталий Севастьянов — автор и соавтор многих интересных публикаций по проблемам космонавтики. Написанная им совместно с профессором А. Д. Урсулом брошюра «Эра космоса: общество и природа» не только увлекательна по содержанию и мыслям, но и оригинальна по форме рассуждений.

Севастьянова интересно слушать. Рассказывая, он приводит любопытные примеры, тонко подмечает штрихи характеров инженеров КБ, ученых...

И сейчас, перебирая в памяти все беседы с Виталием, досадуют, что так и не пришлось нам толком поговорить о его пути в кабину космического корабля. Говорил он все больше о другом — о дирижерском таланте Евгения Мравинского, о своей маленькой дочери, о романе Бондарева «Горячий снег», оптических явлениях в атмосфере — так называемых мезосферных (серебристых) облаках...

Но в этих рассказах раскрывался он сам: увлекающийся, с широкими интересами, знающий и любящий искусство, философ.

Биография его вроде и без ярких эпизодов, но по-своему интересна. Виталий Севастьянов родился на Урале. Но жил там недолго — вскоре семья переехала на юг, в Сочи. Здесь он учился, здесь начинал работать. Еще мальчишкой в каникулы ходил матросом на прогулочном катере.

Катер не великан, а так — суденышко... На борту выцветшей краской была выведена цифра «10» — вот и все его название. И маршрут у суденышка был незамысловатый: Сочи — Хоста, туда и обратно. И так каждый день... Виталий подавал концы, драил палубу, до блеска начищал медяшки.

Небо не манило его. На пролетающие над побережьем самолеты смотрел с простым любопытством: удастся угадать по звуку мотора и форме крыла, летит ли видавший виды Ли-2 или Ил-14? А вот морские корабли были его страстью. Мастерил модели, пускал, перестраивал, снова пускал...

Десятилетку окончил с золотой медалью. После школы собирался поступать в Ленинградский кораблестроительный институт. Но случилось так, что 1 сентября 1953 года пришел студентом в одну из аудиторий Московского авиационного института. Почему? На этот вопрос он и сам толком ответить не может. Но о случившемся не жалеет.

Учился хорошо. «Был жадный до знаний...» — с улыбкой вспоминает те годы Виталий. А они многое дали для становления характера.

...В безостановочном потоке событий есть наполненные особым смыслом. Их невозможно забыть. Пусть много воды утечет, пусть сотрутся в памяти имена и лица людей, но нет-нет да и вспомнится кусочек прошлого, воскреснут события, дорогие человеку.

В жизни Виталия такое событие связано с первой встречей с космосом. Не с полетом — он был много позже,- с встречей совсем иного рода. Прочитал он книгу К. Э. Циолковского «Грезы о земле и небе». В ней калужский мечтатель высказывал идею о создании искусственного спутника Земли, считая, что это будет первый великий шаг человека на пути в безбрежный океан Вселенной. Он так и писал: «Воображаемый спутник Земли, вроде Луны, но произвольно близкий к нашей планете, лишь вне пределов ее атмосферы, значит, верст за 300 от земной поверхности, представит при очень малой массе пример среды, свободной от тяжести». Затем следовал вопрос: «Но как сообщить земному телу скорость, необходимую для возбуждения центробежной силы, уничтожающей тяжесть Земли, когда эта скорость должна доходить до 8 верст в секунду?»

После лекций он не уходил в общежитие, а забирался в тихий угол и считал, считал, считал... На стол ложились листы, заполненные цифрами и формулами. Все свободное от занятий время (а его у старшекурсников немного) уходило на решение задачи, связанной с запуском спутника. Идея так захватила, что Виталий забывал о сне, перестал ходить в спортзал, забросил еще одну свою страсть — театр...

Спутник будет весить 50 килограммов... Ракета должна быть многоступенчатой. В ту пору эта цифра казалась огромной. Американцы готовились запустить спутник весом около 10 килограммов. Он же замахивался на большее. Но сложность задачи не пугала.

Работа Виталия, представленная на городской студенческий смотр, получила высшую премию. Ее опубликовали в сборнике.

Вглядываясь в ночное небо, Виталий представлял, как там, в черноте мерцающих звезд, появится новая, пусть маленькая, но совсем иная — созданная руками человека — звездочка. А потом... Потом будут «эфирные поселения», о которых писал Циолковский. Будут! Ведь стало же радио тем первым изобретением, которому оказалось тесно на Земле. В эфир полетели быстротечные волны. Не исключено, что какие-то из них вибрируют сейчас где-то в окрестностях далеких планет и звезд. Пусть ослабленные, но они летят. Значит... Он мечтал и фантазировал...

Стояла осень. Ветреная, дождливая. Над Москвой низко, почти цепляясь за крыши домов, плыли облака. Отяжелевшие, серые. Размышления Виталия прервал голос диктора:

«...4 октября 1957 года в СССР произведен успешный запуск первого в мире искусственного спутника Земли. По предварительным данным, ракета-носитель сообщила спутнику необходимую орбитальную скорость около 8000 метров в секунду... Спутник имеет форму шара диаметром 58 см и весом 83,6 кг...»

Сбылось! Фантастика стала реальностью!

Виталий взялся за новые расчеты. Он считал и пересчитывал, проверял и перепроверял... Но не успел закончить эту работу. В ноябре пришла новая ошеломляющая весть: запущен спутник весом более полутонны. В специально оборудованном контейнере второго спутника в космос было поднято живое существо — собака Лайка.

Но первая космическая путешественница — Лайка сгорела вместе со спутником, вошедшим в плотные слои атмосферы Земли. А можно ли вернуть космический корабль из космоса? Можно ли посадить его на Землю?

26 февраля 1958 года в студенческой многотиражке «Пропеллер» появилась любопытная статья. Называлась она «Аппарат возвращения, или космический экипаж держит путь к Земле». В ней автор, а им был Виталий Севастьянов, убежденно доказывал: «Сейчас, когда человечество вступило в эру космических сообщений, эта проблема из области гипотетической переходит в область практическую и становится одной из насущных задач, стоящих перед мировой наукой».

Статья Виталия привлекла внимание не только студентов, но и преподавателей.

— Кто подсказал вам эти мысли и выводы? — спросил его профессор Ю. А. Победоносцев, один из тех, кто создавал знаменитый ГИРД, работал с Ф. А. Цандером и С. П. Королевым. Он вопросительно посмотрел на студента, как бы стремясь еще раз убедиться, что эта толковая статья — плод самостоятельной работы его ученика, только начинающего свой путь в науку.

— Сам, Юрий Александрович, — ответил Виталий. — Правда, много читал Циолковского, Яцунского, Свешникова...

Обогнать время Виталию Севастьянову не удалось. Реальные спутники один за другим стартовали в космос. Но удалось ему другое: глубоко постичь премудрости математики и теории движения тел переменной массы. А главное, он нашел то, что многие ищут всю жизнь и, бывает, так и не находят — свое призвание...

Севастьянов из тех, кого в равной мере можно отнести и к физикам, и к лирикам. С ним можно говорить обо всем. Книг он прочитал великое множество. Очень любит театр. Старается не пропустить ни одной художественной выставки. В космос захватил с собой томик М. Шолохова — юбилейное издание «Молодой гвардии», посвященное 50-летию ВЛКСМ. В книжке размером меньше спичечного коробка более четырехсот пятидесяти страниц с иллюстрациями. «Очень удобная для космической библиотечки», — смеется Виталий.

...Его старт. Он состоялся вечером 1 июня 1970 года. Традиционный голубой байконуровский автобус увозил космонавтов на стартовую площадку и...

Пионер космоса Юрий Гагарин первый рассказал людям об ощущениях человека в космосе. Его рассказ дополнил Герман Титов. Нейл Армстронг первым ощутил необычные условия пребывания человека на другом небесном теле. Но в то время еще не было ответа на вопрос: как будет чувствовать себя человек в длительном космическом рейсе?

Встречая рассветы и закаты, экипаж корабля «Союз-9» находился в орбитальном полете вокруг Земли в течение 424 часов. Экспериментальные исследования, выполненные космонавтами А. Николаевым и В. Севастьяновым, имели важное значение для последующих шагов в безбрежный океан звезд.

После возвращения на Землю мы толковали с Виталием о том, что отличает «звездопроходцев» первых лет космической эры от тех, кто начал второе десятилетие пилотируемых полетов.

— Отличие есть. Главное в том, что наша космонавтика перешла от этапа исследования околоземного космоса к этапу его освоения... Профессия космонавта тоже обрела новые черты — это испытатель техники, исследователь, экспериментатор, наблюдатель, способный обобщать и анализировать. Сегодня жизнь требует обширных знаний в различных областях науки и техники, знания новейших проблем, стоящих перед учеными и инженерами, решению которых может способствовать космический полет... — Он вдруг умолк, внимательно посмотрел на меня; — А главное — любить свое дело!

В том, что он любит свое дело, отдает ему всего себя, в том, что с годами это не пройдет, а, наоборот, усилится, я нисколько не сомневаюсь. Подтверждение тому то, что он и сейчас находится в готовности номер один. И если ему скажут: «Пора», он вновь начнет испытывать технику, проводить исследования... Так, как он это делал летом 1975 года на борту «Салюта-4» в течение более чем двух месяцев.

Polskie Forum Astronautyczne